Это было в Праге - Георгий Брянцев

— На этот вопрос я затрудняюсь ответить, — проговорил поручик.

И опять эта идиотская улыбка!

— Вы знаете, с кем разговариваете? — крикнул Обермейер.

— Во всяком случае, вижу, — ответил поручик.

Нет, таких типов надо бить с первого слова. Бить беспощадно. Увечить, топтать, пока спесь не слетит с них, как шелуха.

— Встать! — рявкнул Обермейер.

Поручик не спеша и как-то издевательски поднялся.

— Вы напрасно нервничаете и так недостойно кричите на меня, — спокойно заметил он. — Без ведома штандартенфюрера Тиллингера я не имею права на откровенность с вами. А штандартенфюрер, как известно, сидит этажом ниже.

Обермейер застыл с открытым ртом. Он одеревенел. Мысли его путались. Тиллингер! Значит, поручик человек Тиллингера? Нарвался! Но при чем здесь Тиллингер? Хоть он и штандартенфюрер, но какое отношение имеет к этому делу? Лондонцами занимается фон Термиц, а дело Тиллингера — партизаны. Вот за ними бы и смотрел в два глаза: партизаны расплодились, как тараканы.

— Выйдите в коридор и подождите, — сказал Обермейер.

Взял трубку и попросил соединить его с фон Термицем.

Потом один штандартенфюрер звонил другому, затем оба они сошлись в кабинете бригаденфюрера СС. И наконец в кабинет вызвали Обермейера. Лишь час спустя поручик поступил в его распоряжение.

Беседа возобновилась, но уже на совершенно иных началах. Больше того. Слушая поручика Кулача, Обермейер проникся к нему известной долей уважения. Громкое имя Тиллингера сыграло, конечно, в этом не последнюю роль.

Из рассказа Кулача разъяснилась вся история. Несколько дней назад к Кулачу на дом явился капитан. Он дальний родственник Кулача. Их матери — двоюродные сестры. Кулач знал, что капитан эмигрировал в Англию, но никак не ждал его появления в Праге. Капитан, не таясь, объяснил цель своего визита. Какие секреты могут быть между родственниками! Он попросил укрыть его, а также его друга поручика в доме Кулача. Мог ли Кулач отказать? Он дал согласие, но не позднее, чем через полчаса, доложил об этом штандартенфюреру. Тиллингер одобрил его действия. Вчера вечером капитан и поручик перебрались в дом Кулача. Вот и вся история.

— Что они собираются делать? — спросил Обермейер.

— Капитан дал мне понять, что предполагает совершить поездку в Словакию.

— А как он мыслит это?

— Я понял, что капитан располагает специальными пропусками для переезда через границу протектората.

— Они обращались к вам с какими-нибудь просьбами? — поинтересовался Обермейер.

— Пока нет. Правда, сегодня утром зашла речь о каком-то профессоре, с этим профессором капитан ищет встречи. Но фамилию его он не назвал.

— Радиостанция при них?

— Да.

Обермейер выяснил еще несколько интересующих его вопросов и порекомендовал поручику отговорить своих гостей от поездки в Словакию. На этом они расстались.

Кулач немедленно отправился в расположение своей части. У него были и личные планы. Отказываться от них он не собирался. Сегодня суббота, Божена работает до шести часов вечера.

Зайдя в буфет и улучив удобную минутку, Кулач заговорил с ней:

— Когда вы кончаете работу?

— Через полчаса.

Кулач сказал вкрадчиво, что у него сегодня не совсем обычный день. Ему исполнилось тридцать два года, и он надеется, что Божена не откажет в этот вечер быть его гостьей и хозяйкой. Придут двое его друзей — маленькая и вполне корректная компания.

Божена вспомнила недавний совет отца. Они будут не одни, это не страшно…

— Хорошо, я зайду, — сказала Божена спокойно.

— Через полчаса я буду ждать вас внизу, у машины.

3

Мала Страна расположена в западной части Праги, на левом берегу Влтавы. Так же как Старе Место и Градчаны, она известна своими дворцами, особняками, церквушками и причудливыми колокольнями, угрюмыми монастырями, узкими кривыми уличками и переулками. Все здесь напоминает средневековье.

Кулач ввел Божену в большой серый каменный дом. Предупредительно помог ей снять пальто. Круглый столик в передней был завален кульками и свертками.

— Вот моя скромная хижина, — проговорил Кулач, открывая дверь в гостиную.

Божена с любопытством разглядывала большую комнату, стены которой снизу были обшиты темным дубом и украшены сложным орнаментом. Широкую оттоманку покрывал белый ковер, расшитый яркими, точно живыми маками. В прозрачных вазах на двух консолях пламенели поздние астры. На стенах поверх старинных гобеленов ручной работы висели гипсовые слепки.

Стулья с высокими узкими спинками, тяжелый стол, украшенный витиеватой резьбой, — все говорило здесь о далекой старине.

У Божены было такое ощущение, будто она попала в другой мир.

Кулач предложил гостье осмотреть дом.

В кабинете стояли застекленные темные и приземистые книжные шкафы с плотными рядами книг. На их глянцевых корешках золотом были вытеснены имена авторов: Ирасек, Палацкий, Масарик, Немцова, Нерудь, Гюго, Занд, Диккенс…

Божена любовалась пейзажами Монэ, когда Кулач сказал громко:

— Друзья, прошу!

Божена обернулась. На оклик Кулача из смежной комнаты вошли двое молодых людей, одетых в штатское. Они поклонились Божене с подчеркнутой церемонностью. Тот, что постарше, назвал себя Людвигом, второй — Губертом. Оба они были одного роста, одинаково сложены, у обоих маловыразительные, ничем не примечательные лица. Прошли в третью комнату. В камине ярко пылали дрова, и Божена подошла к нему. Дубовые поленья, потрескивая, распадались на куски, по ним прыгали фиолетовые, желтые и красные язычки пламени. Божена протянула руки к огню.

— У вас хорошо, — невольно сказала она.

Людвиг и Губерт улыбнулись ее непосредственности.

— Там вам понравится еще больше, — показал Кулач на дверь и взял Божену под руку.

Стол был сервирован на четырех. У стола хлопотала угрюмая пожилая женщина, такая неслышная, что ее никто не замечал.

После нескольких рюмок коньяку Кулач разговорился. Он стал подробно рассказывать б железнодорожном крушении, счастливой жертвой которого он оказался. Все слушали с интересом и требовали подробностей. Но Кулач переменил тему. Он стал развивать политические теории. Губерт и Людвиг переглянулись.

Кулач много пил и быстро опьянел. Губерт попытался его сдержать, но без всякого успеха.

— Сегодня я буду пить вдосталь, наудалую! — он ладонями похлопал себя по груди. — Но меня трудно свалить с ног.

Однако соловеющие его глаза и неверные движения говорили обратное. Кулач раскраснелся, расстегнул ворот мундира, в его голосе послышалась хрипотца.