Исход - Петр Проскурин

— Дам, дам, — не задумываясь, заверил Почиван. Он готов был сейчас прозаложить душу сатане, лишь бы наладить аэродром и отправить раненых.

Бережно поддерживая, Почиван вел Рогова краем изрытой бомбами поляны, и у Рогова медленно проходило отупение, он шел, обходя воронки; от принятого решения как можно скорее вернуться к Трофимову в нем опять складывалось все в определенный порядок и возвращалось пошатнувшееся чувство собственной ценности и достоинства; ему было стыдно, из-за чего он пробежал столько километров без остановки по лесу. Но он знал, что не мог их не пробежать, и еще знал, что в жизни его такого уже больше не будет.

30

В последний момент Трофимова как-то оттерли, он видел только спины, спины, ему хотелось вырваться вперед, но не удавалось. Он намечал взглядом какую-нибудь дистанцию, дерево, куст или холм, но, когда добегал, спины своих по-прежнему были впереди. Этот рывок нельзя было остановить, разве только уничтожить всех до одного. Рядом с Трофимовым все время держалась Павла, несколько связных и еще Кузин, решивший не спускать с полковника глаз.

Это был бой, о котором стараются не вспоминать; автоматные очереди, взрывы, крики и — трупы, и в то же время неостановимое движение вперед; Трофимову так и не удалось догнать первую цепь, и он начал трезветь; и как только стал трезветь, пошел медленней, тяжело задыхаясь, хватаясь за грудь, и теперь уже не перепрыгивал с маху через убитых, а обходил их, все сильнее чувствуя тошнотворный запах свежей крови, никакое ясное весеннее утро не могло заглушить этого запаха.

Между тем бой ушел далеко от места прорыва; как только была прорвана линия оцепления, из лесу вышли хозяйственные службы; двигались налегке, потому что все громоздкое и тяжелое еще раньше уничтожили и закопали, главным образом, сейчас несли и тащили раненых; Трофимов еще раньше отдал приказание забирать для раненых всех встречающихся на пути лошадей; тяжелораненые были отправлены накануне в глубину леса, к аэродрому.

Пройдя скорым маршем полтора десятка километров, партизаны ворвались в Степановку и захватили ее. Степановку и раньше брали несколько раз, и оттого село стало уже привычным и в чем-то своим. Здесь можно было остановиться и накормить людей; партизаны захватили несколько машин с продовольствием, двенадцать коров в загоне, двадцать две свиньи в клетках и пять немецких кухонь; Трофимов приказал остановиться ненадолго, выставив посты. По сведениям разведки, крупных войсковых соединений у немцев близко не было, а людям, после многодневного недоедания, после сверхчеловеческого напряжения последнего боя, необходимо хотя бы поесть.

Один из разведчиков весело подкатил к изгороди старого приусадебного сада, в котором остановился Трофимов со штабом, на широкой венгерской фуре, запряженной парой отъевшихся, с подвязанными хвостами, битюгов, и стал что-то объяснять собравшимся партизанам; Трофимов видел, как из фуры стали доставать и вскрывать небольшие ящички — это оказалась партия посылок в Германию: сало в кусках, сахар, масло в банках и бутылках, простое деревенское топленое коровье масло. На партизан, вскрывающих ящички, откуда-то налетел седой, подвижный украинец Ивняк, заместитель Почивана по снабжению, и принялся стыдить партизан, обзывая их крокодилами, шакалами, говорил, что продуктов и так мало и нельзя их растаскивать и пожирать как попало.

— Ничего, — отозвался один из партизан под общий смех, разрезая офицерским палашом кусок желтого сала на четыре части. — Продуктов у нас теперь хватит. Вон там через три избы ребята десять бочек солонины нашли. Варят себе, — сообщил он доверительно и плутовато, и Трофимов видел, что он врет, но Ивняк поверил и торопливо переспросил:

— Где, где?

— Вон там, Ивняк. Во-он видишь, дымок.

Ивняк погрозил партизанам, но все-таки побежал назад по улице, поглядывая на дым, а партизаны весело засмеялись, продолжая вскрывать посылки и вытряхивать содержимое.

— Глянь, глянь, Семка, — услышал опять Трофимов удивленный голос одного из партизан. — Вот проклятый фриц, посмотри. Я думаю, что такое тяжелое, свинца он насыпал, а тут старые монеты, целый мешочек.

Павла, вскрыв ножом несколько банок сгущенного молока, заставила всех выпить по большой пол-литровой кружке приторно сладкого чая, вернее, горячей воды пополам с разведенным сгущенным молоком (кипяток принесла из хаты хозяйка, молодая, лет тридцати женщина с испуганными и радостными глазами). Трофимов с Кузиным и еще четырьмя командирами, составив под яблоню глиняные кринки, сгрудились у стола над картой: Гребова не было, и Трофимов, отрываясь, часто справлялся о нем. Он послал связных найти его, и никто пока не возвращался. Услышав наконец голос Гребова, остановившегося возле фуры с посылками, Трофимов облегченно вздохнул: он любил этого грузного, хозяйственного и обстоятельного человека, оставшегося крестьянином даже в чине подполковника.

— Э-э, хлопцы, — раздался удивленный рокочущий голос Гребова. — Так это ж сало!

— Сало, командир. Еще какое сало. Старое, желтое, вишь, ядреное. Хлеба вот только нет.

— Так что же вы, сукины дети, не угощаете?

— Э-э, командир, да сколько угодно. Хоть килограмм, хоть два.

Гребов взял из рук бойца крутой, лежалый ломоть фунта в два, застонал, и откусил от него, и опять глухо застонал от удовольствия; партизаны вокруг одобрительно хохотали.

— Да мы тебе, командир, нож дадим, неловко.

— Не надо, детки, у меня зубы получше ножа.

— На, командир, у меня для вкусу сухарь есть.

— Спасибо, хлопчик, я же такого сала всю жизнь не едал, ведь на сале вырос. Это не сало — это рай на земле.

Гребов перешагнул через ветхую невысокую изгородь с куском сала в руке, с блестящими губами, все вокруг Трофимова примолкли, потом тоже засмеялись.

— Ты брось, Игнат, — сказал Трофимов. — Понесет тебя, света невзвидишь.

— А пусть несет. Не могу я бросить, я лучше умру, чем брошу. Можно такое сало бросить? Нельзя, — убежденно сказал он. — Кому кусочек попробовать? Впрочем, нет, вон сами, — он кивнул на окно, — у ребят просите. А я не дам, не могу.

Один из связных сходил к фуре, вернулся с большим куском сала, и стал делить его на всех; связной пожилой, лет за сорок пять мужик, отрезал маленький кусочек, кончиком ножа, положил его в рот и, подержав с минуту, не жуя, проглотил.

— Хорошее сало. Непременно в земле побывало, а яма берестой выложена. Этому салу года два. Ну, угощайтесь, кто робкий. — Он резал сало на обломке темной доски на ровные, длинные ломтики, и все подходили, брали и ели.

— Кто-то небось еще в сорок первом прикопал. Надо же так сохраниться. А ведь нашли.

— У немца на такие дела нюх собачий.

— Есть захочешь, будешь нюхать.

Трофимов, полузакрыв глаза, не вслушивался в разговор. Подкрепления из города могут подойти часа через четыре-пять, нужно обязательно оставить за собой разрыв в несколько часов, значит, пора выступать, к часу дня надо обязательно выступить. Впрочем, немцы вряд ли смогут сразу собрать серьезные силы, пока снимут войска с оцепления и подтянут из леса разгромленные подразделения Зольдинга, — да, сейчас самая пора. Он подумал о Скворцове, о Веретенникове, никак не мог вспомнить их лица, и это его расстроило. А может, уцелели? И как там остальные? Глушов, Шумилов?