Пир победителей - Николай Борисович Макаров

уничтожены, окружены, попали в плен. Теперь уже не нужно было опыта главного германского интенданта Вагнера с его знанием обстановки, чтобы понимать: все предстоящие битвы лишь продлят агонию гитлеровского нацизма. Но впереди ещё вставали два с половиной года войны, нельзя расслабляться, нужно чётко понимать, чем будем, преследуя, добивать тяжелораненное чудовище. И два лучших руководителя тыла Красной армии в присутствии Молотова, Берии, Маленкова и ещё пятерых человек подробно отчитывались руководителю страны о состоянии дел в их ведомствах накануне грядущего летнего наступления. Павел Иванович заодно забросил удочку по поводу туполевского пикировщика, и Хрулёв его поддержал. Сталин выслушал и хмуро спросил:

– Товарищ Туполев жалуется?

– Нет, товарищ Сталин, – ответил Драчёв. – Жаловаться – понятие старорежимное. Но он волнуется.

– Его больше ни в чём не обвиняют?

– Нет, в этом смысле он полностью доволен.

– Что скажет товарищ Берия?

– Авиаконструктор Туполев больше не нуждается в дополнительных мотивациях, – произнёс нарком внутренних дел.

– Вот пусть и дальше остаётся довольным, – подытожил Сталин. – Показывайте погоны.

И Драчёв выполнил то, ради чего его, собственно, и пригласили – выложил перед Верховным все виды погон, которые предполагалось вернуть в русскую армию и на флот. Сталин попросил Поскрёбышева вызвать Калинина и стал внимательно рассматривать предлагаемые образцы. Минут через пятнадцать Калинин явился, и Верховный шутливым тоном сказал ему:

– Вот, товарищи Хрулёв и Драчёв предлагают нам восстановить старый режим. Посмотрите, Михаил Иванович.

Калинин тоже внимательно рассмотрел разложенные Павлом Ивановичем погоны.

– Ну, что скажете?

– Видите ли, Иосиф Виссарионович, – ответил председатель президиума Верховного Совета, – старый режим помним мы с вами, а молодёжь его не знает, и золотые погоны сами по себе ни о чём ей не говорят. Если эта форма, напоминающая нам о старом режиме, нравится молодёжи и может принести пользу в войне с фашистами, я считаю, что её следует принять.

В этот момент Драчёву захотелось его обнять и воскликнуть: «Золотые слова!» Уж так его ГИУ намучилось с этими погонами, каких только вариантов ни перепробовали. Если бы и сейчас их забраковали, хоть волком вой. К тому же Павлу Ивановичу очень нравилась идея погон. Красиво, придаёт военному человеку особый шик. И враг видит, что перед ним не какие-нибудь самозванцы, а представители грозной армии. А уж как женщинам нравится, тут и слов нет.

– Тебе очень пойдут погоны! – жаждала видеть мужа в новой форме Мария Павловна, и ему тоже не терпелось, чтобы она видела его при генеральских погонах.

И вот, наконец, оба руководителя СССР, номинальный и фактический, утвердили новшество.

– Ну что же, – сказал Иосиф Виссарионович, – думаю, старые большевики на нас не обидятся. А главное, что побуждает Советское правительство ввести погоны в Красной армии, это учреждение единоначалия. В боевых условиях новыми знаками различия мы поднимем и укрепим авторитет командных кадров. Необходимость введения погон диктуется также предстоящими совместными действиями и тесным взаимодействием на полях сражений с союзными армиями. Я считаю полезным принять в Вооружённых силах общепризнанные знаки различия – погоны. Спасибо, товарищ Драчёв, за проделанную работу, можете идти.

Через неделю – новое приглашение.

– Ну, Повелеваныч, мы с вами зачастили в Кремль! – смеялся Хрулёв.

На сей раз и Молотов, и Каганович, и Берия, и Маленков, и ещё несколько человек долго ждали в приёмной, пока в девять часов Поскрёбышев не вызвал их всех разом вместе с Хрулёвым и Драчёвым. В тот день Красная армия освободила Ростов-на-Дону, и всех распирало хорошее настроение. Разговор шёл о дальнейшем наступлении, и Драчёва лишь пару раз спросили о готовности интендантского ведомства, он отчитался, а через минут сорок его отпустили.

Не прошло и недели, как Сталин снова его вызвал, причём принял до Хрулёва, а не вместе, и это свидетельствовало, что Повелеваныч расценивается им наравне с Великим комбинатором.

На сей раз настроение у присутствующих было подавленное – немцы под командованием Манштейна начали контрнаступление, вырвали из наших рук инициативу, вновь теснили на восток. Неужели и в сорок третьем повторится то же, что в прошлом году, радость от победы сменится горечью нового отступления?

В марте фронт удалось стабилизировать, но тогда же закончилась провалом наша операция «Полярная звезда», призванная освободить Ленинградскую область и снять блокаду северной столицы.

В апреле сорок третьего Драчёв во время очередного посещения кремлёвского кабинета осмелился снова заговорить о туполевском пикирующем бомбардировщике, и начальник тыла поддержал главного интенданта, а Сталин спросил:

– Так что же, Сталин воспрепятствовал? Подписал распоряжение об остановке производства, не глядя.

– Почему же не глядя? Глядя! – сказал Павел Иванович. – Просто вам привели неопровержимые доказательства, что машину нужно ещё годами доводить до ума, хотя достаточно лишь кое-то подправить.

– Как не хорошо этот Сталин поступил, – сказал Сталин. – А почему вы не жаловались? Андрей Васильевич, Павел Иванович! Надо было тогда же пожаловаться на Сталина в ЦК.

– Да вот, как-то не догадались, товарищ Верховный главнокомандующий, – ответил Хрулёв.

– Оба такие догадливые, а не догадались! Нехорошо, товарищи!

Когда, гуляя летом среди красот Архангельского, Драчёв по секрету передал сей разговор Туполеву, тот аж подпрыгнул:

– Вот ведь Фома Опискин! Что, скажете, не Фома?

– Фома, – вздохнул главный интендант. – Но не Опискин. Скорее Фома неверящий.

– Это точно, – согласился Туполев. – Никому не верит, и Христу бы не поверил, полез бы своими волосатыми пальцами ему под рёбра проверять, насколько глубока рана от копья.

– Вообще-то, они у него не такие уж и волосатые, – пожал плечами Павел Иванович.

– Защищайте, защищайте его! – фыркнул Андрей Васильевич.

Вернувшись из цветущего Архангельского, главный интендант снова превратился в глубоководное и погрузился в пучину дел.

Потом оглянулся: где я? Уже на суше, в кремлёвском кабинете докладывает о проделанной работе по итогам летней военной кампании:

– …Гораздо благоприятнее, нежели под Сталинградом. Теперь мы больше не теряли склады, как в сорок первом и сорок втором. К началу операций Центрального фронта с Курского выступа армейские склады и базы располагались на линии железной дороги Орёл – Курск, и железнодорожники проявляли настоящий героизм, под бомбами и снарядами доставляя всё необходимое войскам. Я лично побывал там и своими глазами убедился в слаженности работы. К началу немецкого наступления пятого июля все армии и войсковые части фронтового подчинения были хорошо обеспечены всеми видами интендантского имущества и продовольствия и ни в чём не испытывали нужды, были одеты, обуты и обеспечены питанием, содержали продовольственные запасы в положенных нормах. Вынужден признать, что в отношении обуви и нательного белья ощущались перебои, но совершенно незначительные. С переходом войск Центрального фронта в общее наступление с Курского выступа по основной магистрали Курск – Льгов – Ворожба – Нежин войскам