Расплата - Максим Геннадьевич Щербаков

— Чисто.

— Чисто.

— Темно как в жопе… Чисто!

Из комнаты вышел матрос и вместе с сержантом гранатометчиков прошел на веранду, когда на соседней улице послышался шум техники, а за окном сверкнуло. Потрясающий грохот встряхнул двухэтажный дом, сорвал входную дверь и бросил сержанта на пол. С улицы повалила желтоватая пыль и остро запахло серой. Сержант поднялся, осторожно выглянул на улицу и увидел подходившего к нему матроса. При матросе не было ни автомата, ни каски. Шел он к сержанту, слегка пошатываясь, словно пьяный. Ноги матроса в коленях мелко дрожали, на лбу выступили крупные капли пота. Он что-то быстро и сбивчиво говорил, показывая одной рукой в сторону перекрестка.

— Петя, кто стрелял, — начал сержант, но лицо его пронизала судорога и он побледнел.

Другой руки у матроса не было. Вместо нее висела кровавая культя, перетянутая жгутом. Петя кивнул на перекресток.

— Дим, там Алтаец валяется. Помоги поднять. Я не смог один.

Сержант с ужасом смотрел на своего матроса. А тот с каким-то ожесточением продолжал:

— Дим, по нам танк… Наш сука танк!

Сержант приказал матросам обработать раненному рану, а сам побежал к перекрестку. Центр села весь день находился под плотным огнем артиллерии противника, а к вечеру с отступлением хлопцев огонь только усилился. То ли плач, то ли смех доносился с перекрестка.

— Больно. Ох больно! Пристрелите, братцы. Да что ж вы, стоите!? Э-э-эх!

Около обгоревшей сосны у перекрестка лежал Алтаец. Взрывом ему разворотило внутренности. Он лежал в куче разбитого щебня, истекая кровью и мочой, и бережно прижимал к ране ладони, испачканные в крови и дорожной пыли. Сержант покачнулся, но взял себя в руки и, присев на корточки, сказал, стараясь не смотреть на рану:

— Херня, братан, царапина.

Рядом сидели еще двое. Один вколол Алтайцу промедол и отвернулся. Второй разорвал ИПП, но не понимал, как это бинтовать. Он так и сидел с бинтом и глазами, наполненными ужасом. Алтаец вонзил в сержанта угасающий взгляд и щеки его задрожали. Сержант вдруг подумал «Вот так умирают?», а вслух сказал, судорожно рыская глазами в поисках фельдшера и хватая слова с неба:

— Ты точно здесь не умрешь. Ты блять от рака умрешь. Дома.

В своей кровати.

На пожелтевшем лице Алтайца выступил ядреный зернистый пот, он криво улыбнулся и закрыл глаза. Вокруг столпилось несколько человек.

— Свои подбили.

— Это блять как!?

— Да ну нах!

Один из матросов, которого сержант послал в дом культуры за фельдшером и машиной, прибежал минут через пять и сказал, что в дом культуры пробиться ему не удалось — в темноте свои открыли по нему огонь. Заработала рация и выяснилось, что машину в Павловку из-за обстрелов направить не могут. Из темноты вынырнул фельдшер с носилками, скользнул глазами по ране Алтайца и покачал головой:

— Не донесем на носилках. Нужна машина.

Сержант вонзил в глаза матроса свои налитые мутью глаза и сказал каким-то мертвым голосом:

— Через пять минут найдешь машину, понял меня?

Через пять минут Алтайца увезли в Егоровку.

Оказалось, что танк пятой армии ВС РФ ворвался в Павловку аккурат к концу боя, когда морпехи начали зачищать село. Из штаба танкистам по рации передали, что в деревне прорыв, гарнизон из села вышел — там остался только противник. Жирными белыми буквами какой-то весельчак вывел на морде танка пятой армии два слова — «За Мир». Когда этот танк влетел на площадь и дал первый залп по дому культуры два матроса выбежали и знаками стали показывать танкистам на свои красно-белые повязки. Пушка повернулась к ним, выцеливая, на мгновенье превратилась в одну маленькую черную дырку, а потом земля вздрогнула и матросов раскидало.

Через час Павловка снова была наша. Через месяц Алтаец, не приходя в сознание, умер. Случилось это в день, когда Павловку сдали. Когда я дописывал эту историю, наши морпехи снова штурмовали Павловку.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

25 АВГУСТА

Штаб бригады морской пехоты находился в красивом доме с колоннадой и свежими шрамами от обстрелов. Вокруг дома был разбит парк с липами, осинами, дубами, которые скрывали бригадные автомобили, палатки, душ и каменный общественный туалет доисторических времен на четыре персоны. Туалет, как водится, без дверей. И, разумеется, пользуются туалетом только в случае крайней нужды. Без такой нужды — гадят рядом. Вообще в вопросах организации быта и гигиены, в частности, морские пехотинцы больше пехотинцы, чем матросы. Свинство здесь образцовое. И ведь это штаб, белая кость!

С пастой, щеткой и полотенцем я вышел в парк, прошел мимо мусорной кучи, которую разбили прямо у выхода и побежал обратно, потому что над деревьями показался треугольный силуэт беспилотника. Никто точно не знал, чей он. Решили не сбивать (дорогая вещь), попрятались. Тут кто-то выяснил, что беспилотник наш и я вернулся на улицу. Вспомнился недавний радиоперехват в этом районе, когда противник наблюдал за нашими беспилотниками.

— Enemy drone is above PQ's position. Over.

В эфире проскальзывает английская и польская речь, бывает и всякая-абракадабра, которую мы не можем разобрать, но чаще переговоры ведутся на мове.

Жду группу репортеров, с которыми меня обещали отправить на передовую. Около полудня приехали репортеры, их отвезли первыми. Дошла очередь до меня. На зеленых жигулях я в сопровождении двух бойцов добрался до села, где расквартирована танковая рота морской пехоты. Техника замаскирована в посадках рядом с селом. Капитан танковой роты Виталий. Энергичная походка, прямой взгляд проницательных глаз отличали его от других офицеров. Танкисты относились к нему с уважением, пожалуй, даже большим, чем к своему комбригу. Виталий был человеком незаурядным. В годы сердюковской реформы ему, танковому офицеру, предложили перейти с офицерской на сержантскую должность или переквалифицироваться в снайперы с сохранением офицерского звания. Несколько командировок в Сирии он провел в качестве снайпера, а когда сменился министр обороны и часть реформ признали неверными, Виталий возглавил танковую роту бригады морской пехоты. В селе командир с тремя экипажами занимал два одноэтажных дома.

«Как же он в танк-то влезет?» подумал я, глядя на двухметрового гиганта в дырявых ботинках. Гиганта приодели. Велели надеть чистый китель, танковый бронежилет складского хранения, новый шлемафон, и все это украсили георгиевской ленточкой. Интервью у гиганта брал журналист с красивым породистым лицом и блудливыми глазами. Оператор, небольшой нервный человек, попросил гиганта встать перед танком, залезть на место механика-водителя, в конце концов, недовольно поморщившись, велел спуститься обратно. Началось интервью. Породистое лицо что-то спрашивало, гигант отвечал, а теплый