Кольцо Луизы - Николай Вирта

Легкий утренний туман окутал верхушки деревьев на лужайке у дома Клеменсов. В то утро Клеменс-старший стоял у окна и размышлял о том, что его очень волновало: Берлин был полон слухами о каком-то новом демарше Гитлера, на этот раз называли Польшу.

Его размышления прервал Шлюстер. Приятели не виделись почти целый год: то Клеменс в отъезде, то в командировке Шлюстер. Но вот наконец оба они в Берлине.

Шлюстер не вошел, а ворвался в кабинет Клеменса. Глаза его сияли. Он был в необыкновенном возбуждении.

— Поздравь меня, Петер! — крикнул он еще с порога. — Ах, боже мой, такое счастье, такое счастье! Послушай, ты занят? Ты не можешь представить, что случилось! — Шлюстер обнял Клеменса и прошелся с ним, вальсируя, по паркету.

Клеменс вытер пот с лица.

— Уф! Ну, знаешь, такие танцы не для моих лет. Что это на тебя нашло? Может, получил наследство?

— Все капиталы, которые получит в наследство твой сын, не стоят того, что заполучил я… — Шлюстер вскочил и потащил Клеменса к окну. — Видишь?

В безлюдном переулке напротив дома гуляли молодой человек и девушка. Клеменс узнал Ганса. Девушку он видел впервые.

— Ну и что? Там твой сын и девушка.

— Девушка, ха! Это жена Ганса, да, друг мой, Марта Мейер, почтальон. Они уже оформили свой брак. Роман давний, это Ганс сказал мне и жене. Чудеснейшее создание, Петер! И вот я решил, что ты будешь четвертым, кто познакомится с моей снохой. Если ты действительно не занят, я позову их, а?

— Подожди. Прежде всего я должен привести себя в порядок. Не встречать же мне молодых людей в халате, как ты думаешь?… Во-вторых, расскажи-ка, друг мой, с кем я буду иметь дело. Терпеть не могу глазеть на человека, о котором ничего не знаю. Она жена твоего сына, но почему почтальон?

Берлинская радиостанция передавала военные марши.

— Так слушай. Марта в октябре прошлого года вернулась из лагеря.

— Она строила дороги?

— Да, да!

— Эта девочка?

— Да, эта девочка. Ее отец работал на «Мотор верке» здесь, в Берлине. Депутат прусского ландтага, кажется, социал-демократ. Он умер лет шесть тому назад. Умерла и мать Марты. Сама Марта в кругу приятелей сболтнула что-то еретическое о пожаре в Рейхстаге. Ей было тогда девятнадцать лет. Полгода нацисты перевоспитывали ее. Девочка оказалась смышленой, сделала вид, будто вполне прониклась нацистским духом. Ее выпустили. Она устроилась почтальоном.

— Почему почтальоном?

— Пойди найди другую работу! Ганс познакомился с ней на какой-то танцульке и влюбился…

— Постой, позволь! Неужели начальство разрешило Гансу жениться на девушке, отбывавшей наказание в трудовом лагере?…

— О, все было как раз наоборот! — улыбнулся Шлюстер. — Нацисты сказали Гансу, что на его долю выпала большая честь сделать заблудшую овечку доброй немецкой овцой в духе трех «К».

— Ага! Кюхе, кирхе, киндер! — усмехнулся Клеменс.

— Вот-вот! Марта занимается кухней, ходит в кирху. Больше того, она вступила в Союз нацистских женщин и даже чем-то проявила себя.

— Однако!

— Молодчина, молодчина! Смех берет, когда я вижу, как они перевоспитывают друг друга.

— Так кто же все-таки берет верх, хотел бы я знать?

— Однажды я слышал, как ты обмолвился какой-то поговоркой. Что-то насчет головы и шеи.