Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

как раз этому собрались противостоять! Но что за средство? В словах Кеглера про это не прозвучало ничего конкретного. Кроме одного указания – что ни Кальтенберг, ни эберты с аденауэрами – не исходные очаги угрозы. Очаг – это некая украинская организация, культивирующая смерть. Возможно, в ней нет людей и там заправляет искусственный интеллект. Это не сообщество, не разведывательный центр, не диверсионная ячейка, не партия заговорщиков – это цех. Механический цех. Он абсолютен, как Белый Тигр.

Дальше – другой мазок. Это Буча. Буче надлежит послужить триггером… Тоже мне, открытие фотоэффекта, кривится Логинов от рассуждения Кеглера. Всякому понятно, что такой мощнейший всемирный фейк – это 22 июня 1941 года в идеологической войне. Это новый уровень агрессии, который был подготовлен Зеппельтами[126] с их допингами, потом Скрипалями с их «Новичком», потом «отравлением» Нахального. Логинов помнит, как обрадовались французы, когда русских силачей, фигуристов, фехтовальщиков, хоккеистов изгнали с позором со стадионов. Это же радость, это же вам, русским, еще за 1815 год! Такое было «спортивное» начало «измельчения русского». Но Буча – не в этом ряду. Допинг принимают люди. Плохие люди, низкие люди, но люди. Своих врагов травят полонием и «Новичком» люди. Коварные люди, средневековые люди, но люди. Но Бучу сотворили нелюди. Не люди, а русские. «Орки? Вот что должен усвоить француз, немец и самый последний китаец. Это и так ясно. Так что нового углядел Паша Кеглер? Что он имеет в виду? Или Буча как-то связана с Кальтенбергом и его информационным спецназом? С его техническим средством?»

Логинов взял с полки блокнот и стал рисовать на листе прямоугольники и круги, соединять их стрелками. На носу его появились очки, лоб перерезала глубокая вертикальная складка, а роту бутылок он решительно сдвинул в сторону. Они обиженно звякнули.

Третий мазок… Он особенный, хотя Кеглер об этом наверняка не подозревает. В том состоит его вселенская функция и суть дежавю – не ведая самому, давать знать тем, кто поймет… Или это не функция, а миссия? Функция превращается в миссию, когда подходит к особой точке, туда, где жизнь превращается в судьбу, а выбор – в предопределение. Та ли это точка – Буча? Поглядим. Что еще сказал Кеглер? Он сказал, что источники утверждают: в большом плане подрыва России изнутри определенная роль отведена смертникам Зии Хана Назари. Тем самым ужасным террористам, чей след он, Павел Кеглер, обнаружил два десятилетия назад, во время командировки в Афганистан и в Среднюю Азию. (Нет чтобы правду резануть – не было командировки в Среднюю Азию, а было прямое попадание в туркменскую тюрьму.) Логинов хорошо помнит ту поездку. Ходжа-Бахуитдин[127], ожидание интервью с Масудом. Арабы за стенкой из папиросной бумаги. Стихи Маяковского… Паша Кеглер, молоденький и самоуверенный, был ему тогда придан в качестве кинооператора.

На листе возникла пирамида из различных геометрических фигур. В самом низу – знак бесконечности, лента Мебиуса. Символ того, что в жизни есть только одна сторона. Логинов, конечно, догадался, кто стал «источником» для Кеглера. Это Балашов. Здесь дедукция сходится с индукцией.

Вдруг Логинов встрепенулся, прыжком от кресла подскочил к стенке и влепил по ней кулаком. Хорошо, стенка капитальная… Встряхнувшись таким образом, окатив мозг холодной, злой болью, он, уже ровно дыша, позвонил Кеглеру.

А Паша Кеглер в тот полуночный час гулял в «Эрвине». Сам он по таким ресторанам не ходил, кошельком не вышел. А тут радость случилась, позвала его Турищева: «Извини, Павлик, что поздно. Но проза России спать не должна. Если на ходу – подъезжай в „Эрвин“. Хорошая компания, познакомлю кое с кем. Мы ведь переходили на ты? Не ошиблась?» А если и ошиблась, он ее что, поправит? Скажет: нет, извините, ко мне только «Павел Иосифович?» Хотя Паша форсу навел, мол, у него только что убойное интервью вышло на «ГэМо», надо с редакторами перетереть и так далее… Но, конечно, поехал.

Выйдя из такси и идя вдоль стоянки, Кеглер заинтересовался марками припаркованных лимузинов. У одного красавца он даже замер. Матовый корпус не отражал бликов света, доносящегося от ресторанов. Что за зверь? Эмблема не знакома. Паша оглядел свои ботинки и брюки. Вздохнул было, но вспомнил, что нынче он – герой дня, и пошел дальше. Ничего, придет время, и он на такой «тачиле» сюда подъедет. А пока пусть поят его хорошим виски Турищевы. Она упомянула карасей в сметане? Он не откажется. Дворник Касым так и говорит: «Хороший любим, плохой – нет». Денег с собой Паша взял немного, две пятихатки выложил из бумажника на комод уже в коридоре. Чтобы не рисковать…

Пока его вели к столику, он глазел по сторонам. Зал походил на палубу «Титаника». Воротилы с Кавказа, постарше да помоложе, слуги слуг народа, деловые мальчики, а с ними, и с теми и с другими – девочки, тоже помоложе и постарше. Блеск изумрудов и сапфиров. Высоченные каблуки, длинные вырезы на коротких юбках. Соревнование декольте… Паша успел трижды облизнуться.

А Турищева оживленно беседовала в компании двух мужчин и женщины. Лица женщины и одного из мужчин Паше знакомы. Один – какой-то депутат, а другая – точно, она – бывшая жена олигарха Разина. Кристина или Кристаллина. Как-то так. Разин сбежал, он теперь во врагах. А, перед тем как сбежать, он с «как-то так» развелся. Или она с ним. Ее после этого таскали на всякие скользкие ток-шоу. Паша их так-то не смотрит, а если смотрит, то изредка, исключительно для ознакомления с «их нравами». Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя… Хотя в «Эрвине» – можно. Караси в сметане…

Усаживаясь за стол, в кресло, пожимая руки под представление Турищевой, желание выпить и вкусно пожрать десятикратно усилилось. Но все-таки, зачем он понадобился здесь Турищевой? Отсутствие ответа посасывало под ложечкой.

И со вторым знакомым лицом Кеглер не ошибся. Этот, и верно, был из слуг народа. Еще недавно он в партии деловаров пошел по восходящей. Дети с женой – в Италии, он с любовницей – здесь. Пишет стихи и рассказы. Вот и книга в кожаном переплете. Не Пушкин, но зато «Эксмо». «Эксмо» – это тираж. Портрет на титуле. Автор – красив, задумчив, загадочен. Он печален. Кеглер понадобился в связи с литературой? Вряд ли.

В «Эрвине» – музыка. Счастливая музыка чужих счастливых лет. «У моей девочки есть одна маленькая штучка». Это Ремарк, прошлый век. Да бог с тобой, Паша, какой Ремарк, если бы… Это Бендер. Не военная музыка. И не антивоенная. Просто она –