Стальная дуга - Александр Авраменко

— А что, важно так? Не всё ли равно, кто за Родину бьётся? Главное — на правой стороне.

— У немцев Германия тоже права… По ихнему! А по нашему — вороги лютые, нежить нечистая! Но ты наш… Советский. Каких кровей будешь?

— Мать у меня норвежка… Отец — русский.

— Ясно… Редкость в наших краях невиданная… Трудно тебя лечит будет…

— Да что тут трудного, дедуля? Ногу вправить, и всё.

— Всё? Шустрый ты, молодец! Нога у тебя четверть беды!

— С чего бы это, дедушка?

— С чего…

Передразнил тот Владимира, затем сказал:

— Ты, парень, на вывих не смотри. Ерунда. Поставим тебе сустав на место, и всё. Тут другая беда… Сколько ты на морозе валялся?

— Тролль его знает… Похоже, что сутки точно. Может, двое…

— Ото ж! Застудил ты себе всё нутро. У тебя лёгкие темнеть начинают. Кашлять, поди начал сразу, как в тепло попал?

— Есть маленько…

— И сбоку у тебя шишка здоровая, а спадать не думает. Так?

— Так…

Недоумевая протянул лётчик.

— Похоже, будто тебя дубиной огрели, да ещё со всей мочи.

— Это, наверное, когда я с парашютом прыгал… Низко было, вот и посчитал ветки.

— Ото ж! Ладно. Мать то как кликала?

— Владимиром.

— Да не отец! Мать тебя как звала?

— Вальдар…

— Красиво… Вот что, Володя — Вальдар, буду тебя лечить. Только одно условие — что скажу, то и делай, даже если тебе это придурью покажется. Согласен?

Столяров пощупал ту самую шишку на боку, невидимую под одеялом и кивнул.

— Согласен.

— Ото ж! Даринка! Внучка!

В проёме мелькнуло, и в комнату вбежала спасительница Владимира.

— Звали, дедушка Василь?

— Звал. Баньку истопить сможешь намедни?

— Смогу, деду Василь.

— Топи. Как сможешь сильно, топи. Чтобы жар был невыносимый. Котомку мою дай сюда.

Та опрометью метнулась назад, в другую комнату и тут же вернулась назад, неся в руках сшитый из разноцветных лоскутков мешок.

— Вот, дедушка Василь.

— Погодь. Не спеши. Я тебе дам лекарство. Перед тем, как его в баню поведёшь, заваришь кипятком и напоишь его. Горилка у тебя есть?

— Есть…

— Крепкая?

— Горыть.

С гордостью произнесла та.

— Неси стакан. Да горбушку хлеба с солью. И ступай баню топить.

— Понятно, дедушка Василь…

Пока Дарина бегала за самогоном, дедок-знахарь откинул одеяло и осторожно касаясь распухшего сустава осмотрел ногу. Затем приказал задрать рубаху и долго, закрыв глаза, водил на багрово-чёрной шишкой руками, цокая при этом языком.

— Повезло тебе, паря… Чуть без почки не остался… Но — повезло. Крепкая, видать, у вас порода! Не хуже наших!

— Про викингов слыхал, дед Василь?

— Это вроде наших казаков?

— Угу. В Европе ещё молитва была в Средние века — «От неистовства норманнов упаси нас, Господи»…

— Мало вы жару им давали, видно. Коль полезли сюда враги…

— Сколько могли. Что французам, что англам, что датчанам… Всю Европу в страхе держали…

— Ладно. Вот те стакан. Вот тебе горбушка. Осилишь?

Он лукаво усмехнулся, держа в руке чуть ли не полулитровую кружку с прозрачной жидкостью. Владимир с отвращением взглянул на содержимое и поморщился от резкого сивушного запаха.

— Я, вообще то, непьющий…

— Прими не пагубы ради, а ради пользы.

Выдохнув, лётчик с трудом влил в себя отвратное пойло, торопливо зажевал густо посыпанной солью горбушкой, натёртой чесноком. В ушах сразу зашумело, всё поплыло перед глазами, он послушно дал уложить себя на спину, взялся за спинку руками, зажал во рту деревянный черенок ложки… Затем что-то вспыхнуло у него перед глазами, раздался сухой треск, острая боль пронзила его с пяток до макушки. Он рванулся и… опешил. Мгновенно хмель улетучился из его организма, когда перед глазами возникли его же руки с куском дубовой доски, вырванной из изголовья спинки… дед Василь с открытым ртом смотрел на ту же доску, затем покачал головой в изумлении:

— Ну, ты, брат, силён… Как же быть то с тобой?

— Ты, дедушка, скажи лучше, что сделал, пока я тебя этой доской не пришиб!

— Ногу на место поставил. Легче теперь?

Владимир прислушался к ощущениям в организме — действительно, ноющая тянущая боль толчками отступала куда-то вдаль, прочь из организма. Точно! Поставил дед сустав на место!

— Легче! Ну, извини, дед Василь, что не понял сразу.

— Да ладно… Намедни я одному вставлял руку, так не поверишь — две недели с синяком ходил! Вот что значит, самогон слабоват…

Они оба рассмеялись…

— А зверь то твой?

— Мой. Спаситель, можно сказать… Если бы не он — валялся бы я сейчас где-нибудь в лесу…

— Красавец…

Дед вскоре ушёл, а лётчик распластался на кровати и слегка задремал, прислушиваясь к себе. Плотная повязка на ноге не позволяла ей шевелить, но той тупой боли уже не было. А вечером его ждала БАНЯ! В предвкушении неслыханного на войне удовольствия он закрыл глаза и незаметно для себя уснул…

Столяров проснулся от того, что его легонько тронули за плечо.

— Не спышь, гость?

— Нет. Проснулся.

Лётчик прислушался — было тихо. За окном уже давно стемнело, но было достаточно светло от яркого месяца. Он обратил внимание, что лампадка под образами была потушена. Хозяйка склонилась над ним:

— Вставай. Сможешь сам?

— Смогу, наверное. Дедуля ногу вправил. Уже не болит.

Он осторожно спустил ноги с кровати, опираясь на здоровую — выпрямился. Затем перенёс вес на больную конечность. Ударила боль, но далеко не такая, какая была до этого.

— Терпимо. Доковыляю. Куда идти то?

— Пока сюда. На кухню…

Володя с любопытством осмотрелся: аккуратная, белёная мелом каморка с маленькой печкой-каменкой. На печи лежало лоскутное одеяло. В углу — самодельный стол, с нехитрой снедью. Кусок сала, крупно порезанные куски чёрного хлеба, соль в резной берестяной солонке, чугунный горшок с каким то варевом. Дарина, почему то напряжённым голосом произнесла:

— Садись. Дед Василь тебе лекарство оставил. Надо выпить перед баней.

Отвернулась к печке, вытащила из неё исходящий паром другой горшок, поменьше, поставила на стол кружку, и накрыв её марлей, осторожно наполнила пахучей жидкостью.