Жизнь и судьба - Василий Гроссман

Он говорил негромко, мягко, точно желая ласковостью своего голоса смягчить неприятное для Штрума известие, но в глазах его не было ласковости, одна лишь любопытствующая недоброта.

– Благодарю вас, товарищ Дубенков, – сказал Штрум.

Штрум снова шел по двору и снова повторял: «Ладно, ладно». Ему не нужна поддержка начальства, ему не нужна любовь друзей, душевная общность с женой, он умеет воевать в одиночку. Вернувшись в главный корпус, он поднялся на второй этаж.

Ковченко, в черном пиджаке, вышитой украинской рубахе, вышел из кабинета вслед за доложившей ему о приходе Штрума секретаршей и сказал:

– Прошу, прошу, Виктор Павлович, в мою хату.

Штрум вошел в «хату», обставленную красными креслами и диванами. Ковченко усадил Штрума на диван и сам сел рядом.

Он улыбался, слушая Штрума, и его приветливость чем-то напоминала приветливость Дубенкова. Вот, вероятно, так же улыбался он, когда Гавронов произносил свою речь об открытии Штрума.

– Что же делать, – сокрушаясь, проговорил Ковченко и развел руками. – Не мы все это напридумывали. Она под бомбами была? Теперь это не считается заслугой, Виктор Павлович; каждый советский человек идет под бомбы, если только ему прикажет родина.

Потом Ковченко задумался и сказал:

– Есть возможность, хотя, конечно, будут придирки. Переведем Лошакову на должность препаратора. Энэровскую карточку мы ей сохраним. Вот, – могу вам обещать.

– Нет, это оскорбительно для нее, – сказал Штрум.

Ковченко спросил:

– Виктор Павлович, что ж вы хотите, – чтобы у советского государства были одни законы, а в лаборатории Штрума другие?

– Наоборот, я хочу, чтобы к моей лаборатории именно и применялись советские законы. А по советским законам Лошакову нельзя увольнять.

Он спросил:

– Касьян Терентьевич, если уж говорить о законах, почему вы не утвердили в мою лабораторию талантливого юношу Ландесмана?

Ковченко пожевал губами.

– Видите ли, Виктор Павлович, может быть, он по вашим заданиям и сможет работать успешно, но есть еще обстоятельства, с ними должно считаться руководство института.

– Очень хорошо, – сказал Штрум и снова повторил: – Очень хорошо.

Потом он спросил:

– Анкета, да? Родственники за границей?

Ковченко неопределенно развел руками.

– Касьян Терентьевич, если уж продолжать этот приятный разговор, – сказал Штрум, – почему вы тормозите возвращение из Казани моей сотрудницы Анны Наумовны Вайспапир? Она, кстати, кандидат наук. В чем тут противоречие между моей лабораторией и государством?

Ковченко со страдальческим лицом сказал:

– Виктор Павлович, что вы меня допрашиваете? Я отвечаю за кадры, поймите вы это.

– Очень хорошо, очень хорошо, – сказал Штрум, чувствуя, что окончательно созрел для грубого разговора. – Вот что, уважаемый, – сказал он, – так работать я дальше не могу. Наука существует не для Дубенкова и не для вас. Я тоже здесь существую ради работы, а не для неясных мне интересов отдела кадров. Я напишу Алексею Алексеевичу, – пусть назначит Дубенкова заведовать ядерной лабораторией.

Ковченко сказал:

– Виктор Павлович, право же, успокойтесь.

– Нет, я так работать не буду.

– Виктор Павлович, вы не представляете, как руководство ценит вашу работу, в частности я.

– А мне плевать, цените вы меня или нет, – сказал Штрум и увидел в лице Ковченко не обиду, а веселое удовольствие.

– Виктор Павлович, – сказал Ковченко, – мы ни в коем случае не допустим, чтобы вы оставили институт, – он нахмурился и добавил: – И вовсе не потому, что вы незаменимы. Неужели вы думаете, что некем уж заменить Виктора Павловича Штрума? – и совсем уж ласково закончил: – Неужели некем в России заменить вас, если вы не можете заниматься наукой без Ландесмана и Вайспапир?

Он смотрел на Штрума, и Виктор Павлович почувствовал, – вот-вот Ковченко скажет те слова, что все время, как незримый туман, вились между ними, касались глаз, рук, мозга.

Штрум опустил голову, и уже не было профессора, доктора наук, знаменитого ученого, совершившего замечательное открытие, умевшего быть надменным и снисходительным, независимым и резким.

Сутулый и узкоплечий, горбоносый, курчавый мужчина, сощурившись, точно ожидая удара по щеке, смотрел на человека в вышитой украинской рубахе и ждал.

Ковченко тихо проговорил:

– Виктор Павлович, не волнуйтесь, не волнуйтесь, право же, не волнуйтесь. Ну что вы, ей-Богу, из-за такой ерунды затеваете волынку.