Зяблики в латах - Георгий Венус

Я вышел во двор.

На мокром снегу под воротами лежала карамель в пестрой, веселой бумажке. Вторая была втоптана в нанесенный Зотовым навоз, уже успевший за ночь оттаять. Дверь в сарай была открыта. Я вошел. Наткнулся в углу на аккуратно сложенные винтовку, патронташ и подсумок. На подсумке лежала какая-то бумажка. Я поднял ее и подошел к свету. «Zuruck an die 6 Kompagnie»[2]. Готические буквы лежали на боку. Книзу расползались лиловыми кляксами. Очевидно, Ленд то и дело мочил чернильный карандаш.

Я хохотал, покачиваясь.

— Сумалишенные, — одно слово!.. — кому-то за дверью сказала хозяйка.

К забору подошли солдаты других рот. Заглянули в ворота.

Потом прибежал связной.

* * *

В степи, к северу от Баромли, наша застава сдерживала редкую цепь красных.

2-й батальон выступал на позицию. 1-й и 2-й уже отступили из Баромли.

— Подтянись!.. — командовали ротные. Полозья саней цеплялись о полозья. Оглобья били об оглобья.

— Под-тя-ни-и-ись!

— …Где там!.. Нет, Харькова мы не удержим!.. — глухо сказал подсевший ко мне в сани подпоручик Морозов, отвернулся и долго сидел со мною, молчаливый и унылый, вращая на пальце узенькое обручальное кольцо.

На окраине Баромли, где, отколовшись от загибающей к северу дороги, сбегали к ручейку белые украинские мазанки, горел деревянный дом, приземистый и туполобый. Огонь уже сползал с крыши на косяк дверей. Сквозь разбитые окна валил бурый густой дым.

— Что, снарядами? — спросил я двух мужиков, безучастно стоящих над оврагом.

— Мы не сведующи. — Мужик повыше расправил широкую черную бороду. Мобыть, и подожгли. Снаряды здесь будто бы и не падали…

— А чей это дом? — И, взяв у Лехина вожжи, подпоручик Морозов на минуту придержал лошадь.

— Который? Этот-то?.. — Чернобородый указал пальцем на пламя. — Рыбова это изба будет. В шестнадцатом строил. Рыбова, Петра…

— Петра?.. Постой!.. А не у него ль — да как ее!.. — не у него ль жену Евзопией звать? А?..

— Как же!.. Евзопия… У него… А как же!.. — обрадовались чему-то мужики. — Это уж, безусловно, правильно!..

— Ше-с-та-я! — кричал в голове роты штабс-капитан Карнаоппулло. Шестая! По-д-тя-нись!

* * *

— А ну! Гони их! А ну!

Поручик Ауэ бежал перед цепью, то спотыкаясь и падая, то снова взбрасывая плечи, точно играя в чехарду. — А ну! А ну их!..

Сани с моим пулеметом прыгали по сугробам.

— Тяни! Тяни за ленту! По-во-ра-чи-вай!

Но лента не подавалась. Пулемет первого отделения отказывался работать.

Под бугром, вдоль смятой лавы красных, также метались какие-то утопающие в талом снегу сани.

— По саням! Бей по саням! — кричал ротный. — По комиссару!.. Еще! Еще!

Лава красных быстро отходила.

— Господин полковник приказали доложить, — докладывал ротному связной батальонного, — шестая отойдет последней.

Ротный стоял над брошенными санями красных и рубил шашкой подвязанную к козлам корзину.

— Посмотрим! — Шашка его блестела на солнце. — Посмотрим, — раз! два! Посмотрим, что барбосы эти — раз! два! — с собой — раз! два! — возят… Раз! — Ишь, черт дери! Туго!

— Да сильнее, поручик! — подзадоривал ротного штабс-капитан Карнаоппулло. — А ну, Свечников!.. Свечников, сюда!.. Штыком попробуй!

Тугая крышка корзины наконец поддалась. Карнаоппулло быстро наклонился и опустил в нее руку.

— Ишь, барбосы!

За ротным отошел и разочарованный штабс-капитан.

Перевязанные светло-лиловой лентой, в корзине лежали детские рубашонки, панталоны и розовое стеганое одеяльце.

Я вдевал в пулеметные ленты новые патроны. Рядовой Едоков, второй номер первого пулемета, гладил Акима, нашу лучшую лошадь, только что раненную в шею. Скосив глаза, лошадь стояла, покорно опустив голову. Редкие капли крови падали на снег.

— Еще, господин поручик? — спросил ефрейтор Лехин, сворачивая шестую ленту.

— Хватит, пожалуй! Я выпрямился.

— Ну, закурим, что ли? — и, вынув из кармана коробок спичек, стал спиною к ветру.

Шагах в двадцати пяти от меня на опрокинутых санях красных сидел подпоручик Морозов. Думая о чем-то, смотрел вдаль.

— Черт дери! — сказал я Лехину и, бросив спичку, глубоко вздохнул. Черт дери! А Харькова мы, пожалуй, не удержим.

За тучу зарывалось солнце. Ветер крепчал. Прошел ротный фельдшер.

— Сюда! Сюда! — кричал ему с 3-го взвода поручик Величко. — Сюда-а!

…О чем думал подпоручик Морозов, я не знаю.