Лесные солдаты - Валерий Поволяев

Иногда среди пролетариев тонкой прожилкой проблескивала интеллигенция – технари в фуражках с серебряными молоточками.

Иван Ефграфович Шилов был таким технарём, окончил путейский институт и работал старшим инженером на заводе, ремонтирующим паровозы. Человеком он был добрейшим, в жизни своей, похоже, никому не смог отказать в просьбе и слова «нет» не знал.

В семнадцатом, когда Наденьки ещё не было на свете, Шиловы жили в большой отдельной квартире, но потом жильё их приглянулось какой-то крикливой кухарке, матери семнадцати детей (и нарожала же ведь, это ж надо, какую физическую нагрузку вынесла женщина), и та воплями своими, резкими вышибающими движениями бёдер, грудью, на которую запросто можно было поставить ведёрный самовар, потеснила инженера, а потом и вовсе выставила за порог вместе с его манатками, с узлами и чемоданами – вот такая сложилась коллизия или, как говорил старшина чердынцевской роты, бравый хохол с висячими сивыми усами, «ситуёвина».

Советская власть в конце концов побеспокоилась о выброшенном на улицу инженере – выделила ему комнатёнку в коммунальной квартире.

Чего больше всего на свете любила Наденька? Военные и физкультурные парады, катания на колесе обозрения в Центральном парке культуры и отдыха имени товарища Горького, мороженое – сладкие снежные кругляши, зажатые между двумя вафельными плошками, газировку с вишнёвым сиропом и дискуссии «Есть ли жизнь на других планетах?» Задиристо вздёрнутый нос, большие голубые глаза, полные губы, чуть приоткрытые в постоянном изумлении, мягкий берет сливочного цвета на густых каштановых волосах, длинные загорелые ноги, обутые в белые, хорошо начищенные зубным порошком полуспортивные тапочки с лямками и трогательными голубыми пуговками… Это и есть Наденька Шилова.

Типичный портрет комсомолки сорок первого года.

Лейтенант расслабленно улыбнулся.

Далеко на востоке, под голубыми небесами, громыхнул гром. Похоже, собиралась гроза. Чердынцев приложил ладонь ко лбу, вгляделся в безмятежную высь – ничего похожего на грозу, ни одного тёмного порохового пятнышка. Значит, это не гроза, совсем другое – где-то за горизонтом, далеко отсюда, что-то взорвалось.

– Слышите, товарищ лейтенант? – возбуждённо заёрзал всем телом Ломоносов. – Там наши.

– Слышу, – дрогнувшим голосом отозвался лейтенант, поднялся на ноги. – Надо идти.

– Да, – покорно согласился Ломоносов, хлопнул пилоткой о колено и наткнул её на голову. Маленькое лицо его было наполнено решимостью – и как это боевые действия идут без него? Непорядок!

Лейтенант подкинул в руке трофейный автомат, первым вломился в гряду засыхающих, словно бы облитых с воздуха какой-то пакостью кустов, спустился в долинку, поросшую молодыми сосёнками, остановился у одного из деревцев и, вдвинувшись в тень, вскинул бинокль.

Поцокал языком.

– Чего там, товарищ лейтенант? – заинтересованно вскинулся маленький боец, круглые глаза его, немедленно наполнившиеся любопытством, заблестели по-детски жадно.

– Да лось с лосихой, – лейтенант не выдержал, засмеялся тихо. – Милуются…

– Как это? – озадаченно сморщил лоб маленький солдат.

– Положили головы друг дружке на шеи и стоят… Будто памятники – не шелохнутся. Думу думают, – лейтенант засмеялся вновь, также тихо и как-то торжествующе, словно бы рад был факту, что жизнь в природе, несмотря ни на что, берёт верх над всем остальным и прежде всего над смертью, потом прервал смех с одобрительным кивком: – И война для них не война.

– У нас на севере лосей много. Иногда даже пасутся вместе с коровами и хоть бы хны – в очередь к хозяйке подходят, чтобы та подоила их…

Чердынцев вновь тихо засмеялся, согнул палец крючком, показал его маленькому солдату:

– Загибаешь, Ломоносов!

Тот изобразил улыбку во весь рот, обнажил крупные, с неровно стесанными нижними краями зубы:

– Ну если только самое чуть-чуть.

– Знаешь, Ломоносов, признаком чего являются редкие зубы?

– Ума, товарищ лейтенант, – сделав серьёзное лицо, ответил маленький солдат.

– Неверно. Вранья. Редкозубые – самые отчаянные врали на белом свете. Пошли! – Чердынцев поправил висевший на плече автомат. – Жаль пугать красавцев, но придётся.

Цепляясь руками за стволы сосёнок, он заскользил сапогами по хрустящему светлому песку, спустился в ложок и хлопнул в ладони. Лоси вздрогнули, развернулись круто, будто солдаты на парадных маневрах, и вломились в низкорослый непрочный молодняк. Только треск по лесу пошёл.

Чердынцев присел, достал из сумки карту, повертел её в руках и с сожалением опустил на песок.

– Сориентироваться не по чём, – пожаловался он, – сегодня нам не встретилось ни одного населённого пункта. Вот ситуёвина какая!

Досадливая присказка училищного старшины пришлось как нельзя кстати.

– Ситуёвина, – согласился маленький солдат. – А хотя бы примерно, где мы находимся?

– Примерно тут, – Чердынцев обвёл пальцем обширный зелёный кусок на карте, стукнул ногтём по круглому чёрному глазку, вживленному неведомым немецким чертёжником в изумрудное поле, – в районе деревни Кашицы.

– Сколько же мы прошли? А, товарищ лейтенант? – Ломоносов озадаченно наморщил лоб.

– Километров сто. Может, сто двадцать.

– И ни канонады уже не слышно, и немцев мы не встречаем уже по пути, и своих не встречаем… Никого.

– Опустела земля, Ломоносов, потому и не встречаем.

– Будут ещё встречи, товарищ лейтенант… Столько будет – надоест. Кашица, Кашица… По-моему, я слышал это название в штабе. Что-то отряд наш закупал в Кашице. То ли картошку, то ли говядину.

– Неплохо бы выйти к этой деревне. Хоть сориентируемся.

– Для этого, товарищ лейтенант, надо найти дорогу. Дорога нас к Кашице и выведет.

– Верно. Если не к Кашице, то к какой-нибудь другой деревне.

На дорогу – вытоптанный коровами просёлок, обозначенный редкими обглоданными кустами, неудачно занявшими обочины, вышли через два часа. Безмятежно светило солнце, ненадёжно прикрытое горячей дымкой, раззадоривало глазастых оводов – крупных, длиною в мизинец. Оводы всаживались в людей, будто пули и тут же начинали разбухать, словно пиявки от крови.

– Опасные животные, – лейтенант поморщился, сбив с лица двух оводов сразу, приказал маленькому солдату: – Подстрахуй меня. Я выйду на дорогу, посмотрю, что там.

– Есть подстраховать, – послушно отозвался Ломоносов и, сняв с плеча «шмайссер», улёгся под песчаным взлобком, на котором росли куртины цветущей земляники. Оттянул затвор – лейтенант обучил его, как обращаться с трофейным оружием. Чердынцев также поставил автомат на боевой взвод и вышел на дорогу.

Глянул в одну сторону, в другую… Никого. Дорога была пуста.

Он нагнулся над следами – посмотреть, что тут есть? Многочисленные коровьи выдавлины пересекали свежие отпечатки колёс – недавно прошёл мотоцикл. Только в какую сторону он прошёл, на восток или на запад – по полуосыпавшимся оттискам не понять. Сам мотоциклист, конечно, опасности особой не представлял, но появление его на этой дороге, находящейся в стороне от многолюдных армейских трактов, наводило на кое-какие мысли.