Начало пути - Виталий Сергеевич Василевский

Они вышли из клуба в десять часов. Темный купол Исаакиевского собора возвышался над крышами, как могучая, поросшая соснами гора. Пустые улицы были необычайно просторны. На западе, у Пулкова, где проходила линия фронта, трепетали зарницы ракет. Вода в Мойке была светлая, быстрая, она отражала в себе деревья и небо.

— Как хорошо!

Деревья, мощно раскинувшие зеленошумные кроны, стояли на берегу, как доверчивые животные, пришедшие к водопою.

— Как хорошо! — повторила Катя.

— Нет ничего в мире прекраснее дерева, — сказал Романцов. — Я понимаю доктора Астрова, который страдал и мучился, когда вырубали леса. Его личная жизнь была скучной, безрадостной, однообразной. Он мечтал, чтобы мир был чудесным, чтобы леса украшали землю, чтобы среди рот и дубрав жили люди — гордые, чистые. Или, помните, у Стендаля? В «Красном и черном»… Жюльен Сорель увидел за окном дерево и улыбнулся ему, как другу. Если бы я не был военным, я бы обязательно стал лесоводом!

— Вам помешала война? — огорченно спросила Катя.

— Как вам сказать… Все равно я был бы военным. Это было решено. Конечно, сейчас все мои сверстники — солдаты. Но и до войны я хотел быть офицером.

— А почему?

— Видите ли. Катя, когда мне было четырнадцать лет, я читал книги о войне и мечтал быть полководцем! Смешно? Да? Сейчас мне двадцать один год, а я еще сержант.

Он заглянул в ее глаза и увидел, что это не смешно.

— Я ушел из пионерского отряда. Там было скучно: какие-то длинные заседания, разучивание песен. Доклады! Мы с мальчиками организовали свой отряд. Из тира Осоавиахима я украл две учебных винтовки.

Катя засмеялась, и Романцов, взглянув на нее, тоже улыбнулся.

— Мы уходили в лес на три дня. Воевали! Играли в «красных и белых». Мы жили в шалашах, варили уху и пшенку. На Волге мы играли в Стеньку Разина. Строили лодки, плоты. Я тонул два раза, едва спасли рыбаки. Вот это — жизнь! Я наладил в отряде такую дисциплину, что любо-дорого! И мне было четырнадцать лет!.. Отец Мне говорил, а он — учитель, да и сам я сейчас понимаю… если мальчик в четырнадцать лет строит модели самолета, то будет летчиком. Модель автомобиля — инженером. Воюет… не играет в войну, а именно воюет, — офицером.

— А если ничего не делает?

— Будет мелкий служащий, — жестоко, презрительно проговорил он. — Кассиром в сберкассе. Или торговым агентом…

Он был так увлечен, так взволнован, что вдруг взял Катю за руку и долго не выпускал ее горячую ладонь. Лишь на другой день он с удивлением вспомнил, что ладонь была шершавая, грубая, в бугорках мозолей. Сейчас он почему-то не заметил этого.

— Знаете, Катя, если судить о нашей жизни по кинокартинам, то можно решить: все люди какие-то особенные, талантливые. Вздор! У нас и сейчас есть мелкие люди! И не страна, не жизнь виновата. Живут они сонно, лениво, равнодушно. У них нет благородной цели в жизни. И я этих людей презираю!

Катя улыбнулась.

— Ну, вот и мой дом. Но мы ведь увидимся еще?

И в этот миг случилось то, о чем через несколько минут Романцов вспоминал с ужасом и отвращением. Неожиданно для самого себя он шагнул, сильно обнял Катю, притянул ее к себе и сказал каким-то противно-нежным голосом:

— Какая вы красивая, Катенька!

— Что вы? Зачем!.. — жалобно, совсем по-детски вскрикнула Катя.

В ее широко раскрытых глазах Романцов увидел стыд и отчаяние. Она рванулась и ударила локтем Романцова в нос, да так сильно, что Романцов зашипел от боли.

— Забавно! — сказала Катя, тяжело дыша. — Артиллерийская подготовка закончена и пора итти в атаку!

Романцов стоял, зажав ладонью нос, не зная, что ему делать. Лучше всего было бы повернуться и молча уйти.

— Больно? Покажите-ка, покажите! И кровь?

— Не надо, — пробурчал Романцов.

— Заслужили! И все же — простите, — сказала Катя. — Нечаянно! Право, я не хотела!

— Вы абсолютно правы, — медленно сказал Романцов.

Катя устало вздохнула.

— Прощайте, знаменитый снайпер! Не поминайте лихом! — сказала она. — Лучше бы я не пошла с вами танцевать! Или дождалась… одного человека!

И темнота арки скрыла ее от взгляда Романцова.

Переждав, когда стихнут шаги, Романцов вбежал в ворота. Двор был завален кирпичом и битым стеклом. Вспыхнула тусклая лампочка в окне третьего этажа. Он увидел Катю и крикнул:

— Катя!

Опустилась тяжелая штора.

* * *

Курсовое комсомольское собрание должно было состояться в среду. Комсорг Гусев долго готовился к нему, но неожиданно полковник назначил выход на двухдневные тактические занятия. Романцов командовал разведывательным дозором и получил благодарность полковника. Приятно возбужденный, он явился в субботу вечером ка собрание. Ему казалось, что доклад комсорга будет таким же страстным, наполненным интересными мыслями, энергией, волевым напряжением, как и прошедшие занятия в лесу. Этого не случилось. Добросовестно и скучновато Гусев говорил об авангардной роли комсомольцев.

Рассердившись, Романцов раскрыл книгу: роман А. Кронина «Цитадель». Рассеянно слушая доклад, он попытался читать, но почему-то вспомнил Ораниенбаум, Анисимова, его пухлый белый подбородок, цыплячью шею, добрую улыбку. Анисимов тоже не умел делать доклады. Однако Анисимов умел петь с комсомольцами песни, рассказывать им сказки, а главное — говорить с ними задушевно, дружески. И эти беседы в темной землянке или в траншее помогали людям не унывать, не тосковать о семьях, бодро переносить все неудобства, а порою и страдания фронтовой жизни. Вспомнил Романцов и Ивана Потапыча, густой его голос, его шуточки, прибаутки. Хорошее было время! Романцову тогда все удавалось. Он чувствовал свою силу снайпера.

А теперь? Конечно, и теперь грех жаловаться. Через три месяца он будет офицером. Хватит ли в нем силы, чтобы командовать взводом? Даже в обороне. А наступление? Он горестно чмокнул губами.

Внезапно какая-то особенная тишина, проникновенная, сосредоточенная, хлынувшая волной в зал, спугнула его мысли. Романцов захлопнул книгу и выпрямился.

На эстраде, в глубоком кресле, вытянув ноги, сидел полковник Утков. Жирный подбородок он уткнул в грудь. Улыбка его была хитроватая, снисходительная. Он говорил негромко, медленно и так просто, как будто рядом с ним были два-три близких человека, к которым он привык за годы дружбы и характеры которых он знал так же отчетливо, как свой.

— На юге нашей страны идет грандиозная наступательная битва. Гитлеровский Вавилон потрясен до основания. Времена обороны Сталинграда уже