Начало пути - Виталий Сергеевич Василевский

— Надо силами всего взвода атаковать высоту!

— Рябоконь?

— Атаковать!

— Шерешевский?

— Простите, товарищ полковник, не слышал вопроса.

— Идите к командиру роты и доложите: я выгнал вас с занятий.

Обрюзгшее лицо Шерешевского потемнело от досады. Он кашлянул, переступил с ноги на ногу.

— Виноват, товарищ полковник, больше не буду!

— Выполняйте приказ! — резко сказал полковник. — Сегодня в часы самоподготовки каждому курсанту написать свое решение: как бы он действовал в такой обстановке. В бою! В чем ошибка Романцова?

У стоящего на левом фланге взвода Романцова был такой подавленный, такой несчастный вид, что полковник невольно улыбнулся. Он ударил тростью по песку.

— Самое страшное для армии — шаблон! Уставы Красной Армии говорят: нельзя воевать шаблонно! Немецкие уставы, — я их вам еще покажу, — с методической стороны разработаны удовлетворительно, хорошо, но немецкий офицер — раб устава. Советский офицер — творец! Он творчески относится к своим действиям. Я прощаю Романцову все ошибки за то, что он искал самостоятельное решение, а не повторил чужие приемы.

6. КАТЯ

В конце июня в Доме культуры имени Первой пятилетки состоялась встреча курсантов с комсомольцами Октябрьского района.

Романцову поручили выступить на этой встрече с приветствием. Он долго отнекивался, но потом притащил из библиотеки подшивки «Комсомольской правды» и «Смены» и через час написал конспект своей речи.

Вечером накануне встречи он попросил у сторожихи утюг, выгладил гимнастерку и брюки, начистил до жаркого блеска сапоги. Ордена и медали снова украшали его грудь.

Его речь понравилась всем, а особенно комсомолкам. В Романцове был темперамент, была страсть. Он говорил взволнованно, горячо. Кроме того, он был красив.

После заседания начались танцы. Романцову танцевать не хотелось, и он пошел к выходу.

И почти у самых дверей, почти на пороге он увидел девушку в черной бархатной курточке. Она стояла, прислонившись к колонне, наклонив голову. Лицо ее было полно печали и очарования.

Он остановился, еще раз взглянул на ее легкие, светлые волосы; на вздернутый, несколько широкий, чтобы его можно было назвать красивым, нос, на свежие, темновишневые губы, и был ошеломлен суровой и пленительной нежностью девушки.

— Простите, — почтительно сказал он. — почему вы не танцуете?

Она посмотрела на него пристально и недоверчиво.

— Разрешите пригласить вас, — сказал он.

Девушка положила руку на его плечо, Романцов не услышал ее слов, он обнял ее, и то волнение, которое он испытывал лишь на берегу Волги или при воспоминании о Нине, охватило его. Крохотный джаз из стариков и инвалидов гремел на эстраде. Если бы не она, с каким отвращением сморщился бы Романцов от этой музыки. Сейчас все было иным. Она была рядом с ним.

— Почему вы такая печальная? Все веселятся! Молодость — всегда молодость! В этом наше счастье.

— Мне трудно жить, — ответила она просто.

— И мне трудно, — сказал он. — Это явление обычное. Не знаю, есть ли в Ленинграде люди, которым легко жить.

— Есть трудности бытовые. Они не так угнетают меня. А вот душевные трудности мучительны. Разве не так?

— Да, — согласился Романцов. — Но ведь в этом случае самое ужасное — одиночество! Если вы одна… Простите, — запнулся он.

— Ничего… Я и одна — и не одна! Днем я учусь, вечером — в госпитале. Он за углом, близко. Там мне как-то легче!

— А сюда зачем пришли?

— Танцовать! — удивленно сказала она. — Я каждое воскресенье прихожу танцовать!

— И… не танцовали!

— Я ждала… одного человека. Уже хотела уйти!

— И ушли бы?

— Да. Если бы не подошли вы, — сказала она так же просто.

Неожиданно в толпе танцующих раздался громкий, тревожный голос:

— Товарищи, начался обстрел района! Прекратить танцы! Прошу всех уйти в бомбоубежище!

Первыми убежали музыканты. Труднее всех было барабанщику. Он нес огромный барабан на спине, как шарманку, шатаясь и задыхаясь. Девушки из МПВО ушли спокойно, молча. Обстрел обозначал для них трудную и опасную работу. Работниц с завода Марти пришлось уводить насильно. Они кричали сердито:

— Сегодня восемь снарядов упало около инструментального. А мы работали!

Романцов и девушка стояли в толпе и, улыбаясь, смотрели друг на друга.

— Вы пойдете? — спросила она.

— Не хочется.

— И я не хочу. Пойдемте сюда, — предложила она и повела Романцова через сцену за кулисы.

Они остановились у широкого окна. Отсюда был виден узкий двор, заваленный грудами мусора.

— Познакомимся, — сказала она. — Катя Новикова!

— Сергей Романцов! Курсант курсов младших лейтенантов!

— Знаю! Я слышала, как вы говорили!

Басовито гудящий снаряд пронесся над крышей и глуха разорвался невдалеке.

Катя вздрогнула.

— Они стреляют по площади, — сказал успокоительно Романцов. — Точного закона нет. Может быть, следующий, снаряд упадет уже в другом районе.

— А может быть?..

Она ближе подошла к нему.

— Я как-то не думаю об этом…

— А я все время боюсь. Стыдно? Да? — простодушно спросила она. — Бегу по улице и боюсь. Раньше хоть ночью не боялась. А теперь и спать ложусь, а боюсь.

Романцов покровительственно улыбнулся.

— Если так думать на фронте, то обязательно погибнешь. Сразу! А люди привыкают…

— Вы участвовали в боях?

— Почти нет, — почему-то решил сказать как можно равнодушнее и пренебрежительнее Романцов.

Катя разочарованно повела плечами и так взглянула на него, что он побледнел.

— Вы же награждены! Эка — целый иконостас! Взаймы у товарищей взяли?

Он вспомнил зимние боя, смерть Ивана Потапыча, приезд на Песочную, капитана Шостака. Неужели он и дальше будет Превращать свою суровую жизнь в какую-то бессмысленную мышиную возню? Чувствуя, что бледнеет еще сильнее, Романцов торопливо закурил. Неужели он будет изображать из себя какого-то равнодушного ко всему, пресыщенного наградами человека, будет врать этой девушке, которая так доверчиво говорит с ним?

— Эта медаль… Весною я взял в плен финна! Вот и наградили! А ордена? В прошлом году, еще до прорыва блокады, до ранения я был снайпером. Говорили тогда — знаменитым снайпером! Как Ахмат Ахметьянов! Как Говорухин! Но еще недавно я не носил эти ордена! Вы не думайте… Я не играю перед вами! Иногда ордена — не только слава…

— А почему не носили?

Промолчать? Он испугался, что она уйдет и он никогда не увидит ее.

— Это длинная история, в которой много мучительного и смешного. Я бы рассказал вам ее, если вас это интересует.

— Расскажите…

Уже окончился обстрел, уже гремел на сцене оркестр,