Родниковая капля - Николай Михайлович Егоров

Худяков растерялся. Худяков не знал, куда деться. Вбежал в здание, рванул дверь приемной и оглушительно захлопнул ее за собой. С притолоки посыпалась известка.

— Это еще что за хулиганство? Вам чего?.. Видите: я занят. Выйдите!

— Смотрят на меня.

Девчонка с новеньким паспортом отступила от стола:

— Пусть он. Я подожду.

— Документы.

Алексей торопливо, будто боясь, что инспектор по кадрам может передумать, выдернул из кармана паспорт и трудовую книжку, не подал, а сунул их в поставленную на локоть руку.

— Послушайте, у вас же прописки нет. Вот так. Следующий!

— Не прописывают. Говорят: нигде не работаете, и не прописывают. А мне надо жить в городе. В городе медицины больше. Примите. Тут наш деревенский на врача сдает, у него перебьюсь. Примите.

— М-м. Пастух. Ну, и какую бы вы хотели работу?

— Черную.

— У нас нет черного труда. У нас все профессии одинаково почетны.

— Мне бы, которая почерней.

Кадровик ухмыльнулся.

— Заливщиком в чугунолитейный. Вот бланк. Пройдете медицинскую комиссию в нашем диспансере, сфотографируетесь — и в бюро пропусков.

— Не фотографироваться нельзя?

— Вы соображаете, что говорите? Следующий.

* * *

Худякову нравилось. Нравился цех, стук формовочных машин, конвейер. Нравился похожий на молоко утренней дойки розовато-белый металл, льющийся в формы. Формы чадили, вспыхивали синими огнями и медленно уплывали в тоннель вытяжного кожуха. Люди нравились. Каждый на своем месте, всем некогда, никто не лезет с расспросами. Нравился старший заливщик Гриша Хабибов и разливочный ковш. Ковш, что упрямый бык, которого держит за рога он, Лешка Худяков, и ворочает, как ему надо.

— Худяков, ты комсомолец? — вставив губы в самое ухо, прокричал мастер. Он же комсорг, он же редактор стенной газеты и еще кто-то.

Алексей покрутил головой.

— Почему?

— Не желаю!

— А в профсоюз когда вступать думаешь?

— А я хворать не собираюсь.

— После смены поговорим, — пообещал мастер.

— О чем он нашептывал? — Хабибов вытерся кепкой с пришитыми к козырьку синими очками.

— Да… В комсомол да в профсоюз подбивает.

— Подбивает? Тебя? Не верю. Домой пойдем — потолкуем.

«Потолкуете. Пока вы размываетесь, я где буду».

Алексей не ходил в душ. Перемешанная с по́том копоть маскировала пятно, и на него меньше заглядывались.

Ткнув вахтеру под нос пропуск, вынырнул из проходной, заторопился на остановку.

— Не спеши так медленно, — Гриша Хабибов, тоже грязный, поймал его за подол суконной куртки. — Побеседуем?

— Некогда. Вон мой трамвай.

Трамвай дзыкнул и зажужжал, как жук, который ползет, ползет, а взлететь не может. Худяков рванулся.

Бежал он как-то странно, не как все люди. Левая рука вытянута вдоль туловища; правая, согнутая в локте, отведена в сторону и чуть назад, пальцы сжаты в кулак. Бежал, покуда не догнал набирающую скорость коробку на колесах. Догнал, прыгнул на подножку, сдернул с головы фуражку и помахал ею.

— Тарбаган. Дикий тарбаган. А если приручить… — Гришины глаза стали еще у́же и заблестели.

Перед обедом Худякова вызвал к себе начальник.

— Зачем? — стараясь не смотреть на красивенькую рассыльную, удивился заливщик. Рассыльная повела плечиками.

В кабинете рядом с Ефимом Григорьевичем — моложавый мужчина, по-спортивному одетый.

— Знакомься, Леша: председатель комитета физкультуры и спорта завода Богданский.

— Почти Хмельницкий, — мужчина чуть приподнялся. — Слышали мы, ты бегать можешь.

— Ну, — не поняв, к чему клонят эти большие люди, и как надо держаться, буркнул Алексей.

— Понимаешь, через воскресенье первенство области, а у нас стайеров раз-два.

— Ну…

— Пробежишь?

— Нет. Можно идти?

— Что значит: нет. А честь завода? Слово такое честь знаешь?

— Ну.

— Пробежит, чего там. Побежишь ведь? — вмешался начальник цеха.

— А очень нужно?

— Да ты и не представляешь, как нужно.

— Подумаю.

— Вот и отлично. Живешь в котором общежитии?

— На частной.

— Не имеет значения. Ежедневно к шести часам на тренировки.

— На тренировки ходить не буду. Все?

— Да, можешь идти, Леша.

— Посадит он нас в лужу, Ефим Григорьевич, ой, посадит, — засокрушался Богданский.

— Посадит, посадит. А человек от рождения в одиночке. Понимаете?

— Так десять же тысяч метров. Не выдержать ему.

— А всю жизнь один на один с собой выдержит?

Стадион — огромная цветочная оранжерея, разбитая на склонах котлована. Столько красок, столько народу сразу Алексей еще никогда не видел.

«Ну и люду. Море. Тысячи глаз. Отказаться? Посулился».

А главный судья соревнований, проверяя исправность установки, постукивал уже ногтем по латунному лобику микрофона на красном бархате. От микрофона змеился под трибуны тонкий шнур.

— Дистанция десять тысяч метров. В забеге участвуют: Вадим Капустин, мастер спорта, политехнический институт. Алексей Худиков… Худяков, без квалификации, тракторный завод, э-э, номер двадцатый. Евгений Говорухин…

Алексей не запоминал ни фамилии, ни номера, ни спортивные разряды. Скорей бы, да отвязаться.

— Внимание! На старт!

Медленно поднялось и уставилось в большое небо дульце стартового пистолета. Стадион притих. Щелкнул выстрел. Замелькали, зарябили майки. Худяков отстал, чтобы не путаться под ногами, думал и так, и этак, и не мог понять причины медлительности участников забега.

— С их расторопностью полтабуна растеряли бы.

Отсчитывались круги. Бегущие растянулись. Капустин шел уверенно, ровно, далеко. Алексей, подражая передним, неумело болтал руками. В боку начинало покалывать.

— Зажирел на трамваях-то.

Богданский нервничал. Не вытерпел и, когда Худяков пробегал возле судейской коллегии, зашипел:

— Ш-шевелись, трепач. Сбе-е-егаю, — передразнил он, намекая на разговор у начальника цеха.

Алексея как шилом ткнули. Левая рука вытянулась вдоль туловища, правая, согнутая в локте, — в сторону и чуть назад, пальцы — в кулак. Не хватало сумки с краюхой хлеба да кнута.

Заорали, засвистели болельщики:

— Топчи их, черномазый!

— Алеха, жми-и-и!

— Худяков!!

«Почти нагишом чего не бегать. А вот в дождевике да по траве бы…»

— Давай, Европа-Азия, давай!

Алексей споткнулся, нахмурился, повернул голову на голос и… улыбнулся. На первом ряду — дядя Боря. А кличку уже подхватили:

— Азия, втыкай пятую!

— Начеши им Европу!

— Евроазия-я-я.

— Дует, как стометровку, конь.

Худяков поравнялся с Вадимом, поздоровался:

— Физкульт… привет.

«Что он делает? — удивился спортсмен про себя. — Он же ритмику потеряет». Круг прошли рядом.

— Тебя… обгонять? Иль не надо? А?

Капустин молчал.

«Еще и разговаривать не хочет, — обиделся Алексей. — Подумаешь».

— Лешенька, миленький, тяни. Последний кружочек; остался, — стонал Богданский.

Финишная ленточка лопнула, казалось, от грянувших аплодисментов. Алексей резко застопорил и оглянулся: интересно, далеко ли отстал этот. На него коршуном налетел председатель комитета физкультуры и спорта:

— Ты что, ошалел? Бегай, бегай.

— Отдохнуть-то надо.

— Дурачок. Нельзя останавливаться.

— Можно.

Худякова окружили. Шум, гам. Ничего не поймешь. Руки жмут, по спине хлопают. С фотоаппаратами. Справа, слева, спереди. Вспышки, затворы чакают. Не успевает отворачиваться. А один фоторепортер так того и гляди на голову встанет, чтобы получить оригинальный снимок. И все