Поворот на лето - Алексей Котейко

– Я сейчас, – доктор закрыла окно и спустя пару минут вышла из подъезда. Мужчина протянул ей паспорт, который продолжал держать в руках.

– Вот, если вы…

– Не нужно, – она открыла дверцу, заглянула в машину, приподняла брезентовый край. Брови женщины сурово нахмурились. – Едем.

Хетчбэк, с трудом развернувшись на неширокой улице, помчался обратно к зданию, в котором располагался ветеринарный кабинет. Рыбак вёл машину сосредоточенно, чуть подавшись вперёд, не говоря больше ни слова. Доктор сидела на пассажирском сиденье, со смесью непонимания и интереса поглядывая на мужчину. Сзади, под плащом, мелко и часто дышал Рыжий, наконец-то ослабивший хватку и выпустивший из зубов край доски. Псу грезилось, что он снова неуклюже бежит на непослушных щенячьих лапах через двор фермы, слышит смех Скрипучего и утыкается носом в тепло материнского бока.

Глава 11. Микроб зла

Бродяга вернулся к павильонам под вечер и снова увидел на газоне позади них маленькую стаю. Человек, продававший хлеб с колбасками, оставил плиту и курил, разговаривая со своим соседом, торгующим разной мелочью. Мимо прошли две девушки, что-то сказали, повар ответил и все четверо рассмеялись.

– У нас – только лучшие! – донеслось до пса.

Девушки, продолжая посмеиваться и оглядываться на мужчин, удалились. Повар распрощался с соседом, и пока тот опускал грохочущую ставню, закрывая витрину, мужчина заглянул за свой павильон. Дремавшая стая немедленно ожила, зашевелилась и чинно выстроилась в рядок перед мужчиной.

Усмехаясь и что-то бормоча, тот перегнулся через прилавок, вытащил небольшое ведёрко с сырыми колбасками и подошёл к собакам. Первым угощение получил вожак: грязно-белый пёс с двухцветными глазами чинно протянул человеку лапу, заслужил одобрительный кивок и проглотил брошенную ему колбаску. Затем наступил черёд следующей собаки, потом третьей, четвёртой.

В памяти Рыжего что-то смутно всколыхнулось. Он уже видел это раньше, недолго, случайно. Бродяга сделал несколько шажков к павильону. Стая настороженно замерла, разглядывая чужака. Обернулся и повар.

– О, так у вас пополнение? – мужчина говорил низким сиплым голосом. – Ну-ка, проверим, что ты умеешь. Лапу!

Левый глаз его закрывала широкая чёрная лента, из-под которой кое-где по краям выступала будто пережёванная, скукожившаяся кожа. На левой руке у человека недоставало среднего и указательного пальцев, а когда он улыбнулся, оказалось, что большая часть верхних зубов одеты в стальные коронки. Рыжий помнил его другим, с обоими глазами и целыми руками, с единственной золотой коронкой и к тому же куда толще, но всё-таки это был тот же торговец. Пёс потоптался на месте, оглянулся.

– Хочешь угощение – давай лапу, будем знакомиться! – шутливо потребовал человек и продемонстрировал бродяге колбаску. – Ну?

Здесь, в этом городке, они останавливались на ночь. Воспоминания проскакивали яркими вспышками, поднявшимися откуда-то из дальних глубин памяти. Вон в том доме, чуть наискосок, Хозяин снял апартаменты. Он знал, что Рыжий плохо переносит автомобили, и решил не гнать, а ехать потихоньку. Из Ключа в Брод можно было добраться за десять-двенадцать часов, но тогдашняя их поездка заняла три дня, с двумя ночёвками.

Эта, вторая и последняя перед Бродом, прошла именно здесь. А торговец, сейчас предлагавший бродяге угощение, точно так же угощал его и в прошлую встречу, под изумлёнными взглядами Хозяина и Хозяйки, убеждённых, что пёс абсолютно не доверяет чужим. «Дай-ка лапку! Вот умница!» Человек с собачьей душой… «Собака всегда чувствует, кто к ней как относится. А я только с добром и отношусь».

Рыжий в самом деле инстинктивно понимал, что от повара не стоит ждать подвоха или чего-то плохого. Пёс знал это абсолютно точно тогда – и вспомнил теперь. Он коротко заскулил, сел и поднял лапу. Мужчина рассмеялся, бросил колбаску. Бродяга поймал её на лету и, жуя на ходу, устремился прочь по улице на восток – туда, откуда пять лет назад под вечер въезжал в город автомобиль Хозяина. И до тех пор, пока странный чужак не скрылся в сгущающихся сумерках, вслед ему внимательно и печально смотрели синий и карий глаза грязно-белого вожака.

В прошлой, послевоенной жизни бродячей стаи, Рыжий одолел Черноглазого, хоть и получил немало чувствительных укусов, навсегда оставивших шрамы на его шкуре. Ещё с месяц после драки он прихрамывал на левую заднюю лапу, но упрямо отправлялся вместе со всеми на охоту, и рядом с ним бежала пушистая Маска. Так прошёл остаток весны, наступило лето. Стая издали видела на дорогах колонны военных и гражданских машин, толпы людей, бредущих пешком, тянущих за собой тележки с поклажей, катящие увешанные тюками и вьюками велосипеды. Казалось, будто весь этот край вдруг двинулся с места и подался кочевать.

Время от времени по ночам ещё звучали выстрелы. Случалось, в отдалении чёрное небо подкрашивали зарницы пожарищ, или в потоке перемещающихся беженцев появлялись белые бронемашины миротворцев. Циркач, верный своей натуре, уводил стаю как можно дальше от людей, но делать это стало гораздо труднее. Брод превратился в столицу новой страны, северяне занимали прежде заброшенные фермы, переселялись в оставленные южанами деревни и сёла.

Стрелять в собак начали чаще, теперь человеку с ружьём либо автоматом не требовалось даже повода в виде нападения на овец или коз. Как-то раз стая наткнулась на яму, куда оказались свалены собачьи трупы, с которых кто-то содрал шкуры и срезал большую часть мяса. Походило на то, что люди начали есть одичавших псов, потому что и Циркач, и его последователи сами уже с неделю тоже ощущали нехватку дичи. Леса пустели, олени уходили прочь от перемещавшихся по дорогам человеческих масс. Даже зайцы забивались в глушь, и только крысы пока что всюду водились в изобилии.

Во второй половине лета живот Маски заметно округлился, а характер, прежде покладистый и мягкий, внезапно испортился. Собака стала нервной и вздорной, то и дело покусывала Рыжего, перестала выходить на охоту и только требовательно ждала, когда пёс принесёт что-нибудь поесть. Щенки появились в середине сентября – двое чёрно-белых, с жёсткой отцовской шерстью и двое медно-золотистых, но пушистых, как мать.

Маска с тревогой наблюдала, как Рыжий обнюхивает потомство и тихонько предупреждающе ворчала. Но пёс лишь принял щенков как должное, и с того дня взял на себя обязанность охранять лёжку, в которой возились малыши и лежала их мать. Правда, теперь ему приходилось стараться на охоте вдвое больше, и