Одичавшие годы - Геза Мольнар

Она пришла. Отец в этот раз немного опоздал, и на несколько минут Франци и Мари остались в комнате одни. Не теряя ни минуты, Франци заговорил:

— Послушай, Мари. У меня сейчас уйма свободного времени, и я много думаю обо всем. И о тебе я много думал. О тебе и о себе. Понимаешь?

— Нет, Франци.

— Ты мне очень нравишься. Может, выйдешь за меня замуж, когда я отсюда выйду?

Мари серьезно посмотрела на Франци и тихо сказала:

— Ты опоздал, Франци. Я люблю Тиби Грюна.

Оба замолчали.

В этот момент в комнату для свиданий вошел старый Бордаш. Он никак не мог понять, почему на этот раз сын даже не притронулся к еде.

Франци не был чересчур чувствительной натурой, однако тяжело перенес этот удар.

И все из-за Ирен! Совсем потерял голову из-за нее. Никого, кроме нее, не замечал. А она просто играла с ним. Для нее дороже всего была летная форма и нашивка золотого орла на груди фельдфебеля. Сейчас у нее опять новый ухажер. Какой-то богач с машиной. Ведь он же бросит ее, как только она ему надоест.

А он, дурак, годами жил рядом с Мари, видел, какая она милая и порядочная. У нее тогда не было никаких парней. А он только и думал об этой Ирен. И на руке выколол: «Люблю Ирен».

А сейчас у Мари этот Тиби Грюн. Вот не везет! У Франци было такое чувство, как будто его обокрали. Лежал у него в кармане золотой самородок, и вдруг его вытащили, и не кто-нибудь другой, а Тиби Грюн. Правда, Тиби порядочный парень, развитой. Зато некрасивый. В довершение всего приказ о евреях. Нелегко же им будет обоим.

Сначала у него отняли Ирен, а теперь Мари.

Ну ладно, сам это заслужил. Жил, как крот под землей, ничего не замечая вокруг. Теперь будет наука… А все-таки она прелесть, эта Мари. Вот счастливец Тиби Грюн! А может, еще не все потеряно? Жизнь длинна, и может случиться всякое… Поживем — увидим…

Старый Бордаш нашел неплохое место — на складе лесоматериалов у Оноди-Кенереша. Хозяин казался ему порядочным человеком, точно платил жалованье, а иногда даже давал несколько пенге сверх жалованья. Он не перегружал старика, ослабшего в заключении. Иной раз сам помогал сгружать и носить тяжеленные бревна.

Ференц Оноди-Кенереш хорошо относился к старику Бордашу. «Ничего, он здесь у меня постепенно окрепнет», — думал он. Ему нисколько не мешало, что Бордаш — убийца собственной жены; он знал, что в этой жизни всякое может случиться, что каждый несет свой крест.

Они хорошо сработались друг с другом.

Когда в полдень в ворота склада на велосипеде въезжала жена хозяина Илонка, бренча раскачивающимся на руле бидоном с супом, дядюшка Бордаш уходил за штабеля досок, чтобы никто не подумал, что он разевает рот на чужой кусок. Но хозяин подзывал его и чем-нибудь угощал. После обеда, когда Илонка уезжала домой, они садились возле конторки в тени громадной акации. Конец склада выходил к Дунаю, отсюда можно было видеть Чепель, а за ним, еще дальше, купающиеся в солнечных лучах синеющие Будайские горы. Бордаш посасывал свою самокрутку, а его хозяин молча смотрел куда-то вдаль. А порой хозяин становился разговорчивым:

— Не было бы здесь никаких бед, дядюшка Бордаш, если бы не эта проклятая война. А сейчас разве можно что-то планировать на будущее? Повестки с призывного пункта так и летят одна за другой, скоро и до моего возраста доберутся. А что будет, если меня тоже заберут в армию? Бедная жена останется одна-одинешенька, и на нее лягут все деловые заботы. А разве это женское дело — возиться на складе?

Дядюшка Бордаш согласно кивал головой.

А хозяин продолжал:

— Конечно, интересы родины — это само собой… И тут в политику лучше не вдаваться. Простым людям политика ни к чему. Я не раз видел, к чему приводило, если человек слишком распускал язык. Отец мой, которого я очень уважаю, тоже прожил бы дольше, если бы умел держать язык за зубами. Сейчас он был бы самостоятельным мастером, имел бы свое дело. В девятнадцатом году он вел себя беспокойно, да и позже любил поговорить. А зачем? Кому это нужно? Я сам был рабочим. Этот склад достался мне нелегко, немало я попотел, пока заполучил его. И я понимаю рабочего человека. Самое главное для него — накормить семью, насытить голодных ребятишек. Конечно, родина — святое дело. Кто говорит? У каждого человека есть обязанности перед родиной…

Франц Оноди-Кенереш любил иногда поговорить. Обычно он давал волю своему красноречию в какой-нибудь корчме, выбрав приятных собутыльников. Те охотно слушали его и еще более охотно пили, когда он угощал их.

Теперь он все чаще изливал душу здесь, на складе, среди штабелей досок, пахнущих смолой, а дядюшка Бордаш молча его слушал.

Около шести часов вечера, незадолго до закрытия склада, в воротах снова появлялся велосипед Илонки. Молодая женщина помогала мужу снимать кассу, закрывать склад, а потом супруги вместе направлялись домой. Ференц знал, что Илонка не любит, когда он после работы сворачивает в какую-нибудь корчму, поэтому она и сопровождает его. Лучшей жены, чем Илонка, Ференц и желать не мог: и чистоплотная, и практичная, и готовить умеет превосходно. К тому же — он отдавал себе в этом отчет — все ее приданое было вложено в этот склад.

Дома Илонка быстро накрывала на стол ужинать. На столе пиво, пей на здоровье. А о вине или палинке и не заикайся. «Зря все-таки я женился… Был свободный человек. Пил что хотел. А сейчас? Эх, выпить бы!..» — такие крамольные мысли приходили иногда Ференцу в голову.

По воскресеньям они с женой ходили на обед к теще, тетушке Энекеш, и та не упускала случая рассказать страшную историю о каком-нибудь пьянице. Дядюшка Энекеш, с головой, гладкой, как биллиардный шар, и с огромными, как у слона, ушами, молча кивал головой и с улыбкой безгрешного в этом отношении человека ел свой молочный суп.

Постепенно Ференц привык к семейной жизни. У Илонки девичьи годы прошли довольно бесцветно, кавалеров у нее совсем не было, и теперь любовь к мужу захлестнула ее. Особенно она любила, когда у Ференца было веселое настроение и он шутил с ней, рассказывал смешные истории из своего детства или байки, которые слышал от деда. В такие минуты Илонка чувствовала себя совершенно счастливой, была с мужем нежной и ласковой, и Ференцу нравилось