Ангелы Суджи - Владимир Дмитриевич Пронский

‒ А ты чего молчишь? Задыхаешься ведь!

‒ Да есть такой у меня. От него будто бы полегче стало.

‒ Сейчас полегче, а через полчаса опять приступ будет душить. Так что бери про запас и радуйся.

‒ Спасибо, Михаил! ‒ поблагодарил Виктор и даже при малом освещении стал заметен проступивший на закопчённых щеках румянец, вспыхнувший от благодарности.

Санинструктор вскоре ушёл вглубь трубы, а на его место вынырнул из темноты «Спутник». За последние сутки он заметно постарел, глубже обозначились морщины, полукругом сбегавшие от глаз к уголкам рта. На вид ему сейчас было лет шестьдесят, не меньше, но голос, хотя и хриплый, по-прежнему мужественный.

‒ Кто тут у нас болящий? ‒ спросил он.

Ему указали, да и сам боец поднял руку.

‒ Как зовут? ‒ спросил «Спутник», подойдя к бойцу и на корточки присев рядом с ним.

‒ Алексеем.

‒ Алёша, что случилось?

‒ Приболел малость. Вчера вечером слабость была, а сегодня температура, ‒ доложил боец и попытался встать.

‒ Лежи, лежи… Да, всё так. Я говорил сейчас с инструктором. Он говорит, что воспаления нет, но дыхание затруднено, но оно сейчас у всех у нас такое. Лечение назначил?

‒ Да, укол сделал, таблеток дал.

‒ Ну, тогда и печали нет. Поправишься, какие твои годы. А скоро в наступление пойдём, на волю выйдем ‒ надышимся всласть. А сейчас отдыхай, набирайся сил. Вот бутылочка воды ‒ тебе сейчас надо много пить. Из бутылки я, правда, немного отхлебнул ‒ не побрезгуй.

‒ Спасибо вам…

‒ Более нет болящих? ‒ спросил «Спутник». ‒ Вот и хорошо, что нет. В случае чего, «скорую» вызовем! ‒ пошутил он и шутка понравилась бойцам.

Когда он ушёл, Земляков, слышавший весь разговор, негромко сказал Медведеву:

‒ Всё он знает. Не просто так сказал, что скоро в наступление пойдём.

‒ Ему и положено знать и держать язык за зубами. Что это за командир, если он на каждом углу будет рассказывать о планах командования. Всё скажет и объяснит, когда время придёт. А мужик он заботливый, душевный. Воду свою отдал больному. Это кое о чём говорит. Молодец, командир!

Они ещё немного поговорили и замолчали, думая каждый о своём. И мысли у них были общими, схожими вплоть до мелочей. О жёнах, конечно, опять думали, вспоминая их, о детях. Земляков о взрослом почти Григории, а Михаил о пока не родившемся мальчике, как считал он. «Наверное, такой же будет упорный, как старший брат. Ведь Димок с малого детства любил добиваться своего. И любимая у него присказка была у него: «Я сам». Поможешь что-то сделать, он чуть не в слёзы: «Папа, ну зачем! Так неинтересно!». Особенно это было заметно в старших классах. Уж таким тогда самостоятельным стал. И принципиальным: чтобы всё было так, как он сказал…» ‒ Медведев ещё долго бы думал о погибшем сыне, но думы эти радости не прибавляли, а ещё более угнетали, хотя, казалось бы, у них сейчас и без того угнетения хватало. О всего этого вздохнёшь и ничего не скажешь.

Вскоре появился где-то пропадавший «Ярик». Он подсел к Землякову, спросил:

‒ Как наш болящий?

‒ Вроде заснул, но спит тревожно, что-то бормочет во сне, всё какую-то Галю зовёт.

‒ Вот такие Гали нас и сводят с ума. Один боец из третьей группы час, наверное, рассказывал, как он Тамару любит. Спрашиваю: «Есть за что любить-то?» ‒ «Я даже не думал об этом! ‒ отвечает. ‒ Люблю и всё тут». А у самого клаустрофобия развилась, все уши мне прожужжал, предупреждая, что сейчас труба обрушится и всех придавит. Говорю, что не придавит, она крепкая, из толстой стали, а он не успокаивается: «Она всё ниже и ниже становится, скоро совсем сплющится!». Вот и поговори с таким. Убедил его кое-как, попросил бойцов, которые рядом с ним, чтобы поговорили, не оставляли одного. Он когда говорит, то забывается, начинает о Тамаре рассказывать. Та ещё история. Пусть рассказывает.

‒ Дамы ‒ этой такой народец. В душу войдут, насильно не выгонишь, ‒ сказал Земляков и почему-то вспомнил свою Екатерину. Знал её давно, то только здесь, в трубе понял, как любит её. Ну и сына Григория, конечно. Этого не отнять.

16

Начало четвёртого дня оказалось самым трудным, почти невыносимым. Всеобщее уныние охватило бойцов. Они почему-то думали, что в именно в этот день начнётся наступление, но оно не началось. Это окончательно подсекло. Никто ни о чём не спрашивал, равнодушие к происходящему заполнило опустевшие сердца. Теперь ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни говорить. Всех будто насильно обездвижили. Они словно перестали существовать. Даже появившийся из глубины трубы санинструктор не вызвал ни малейшего оживления. Он поговорил с болящим бойцом, смерил у него температуру, негромко сказал, словно все спали, а он остерегался разбудить их:

‒ Прекрасно! Температура в норме ‒ теперь на поправку пойдёшь. ‒ Когда он уходил, то отдал бутылку воды: ‒ Бери, по случаю досталась.

‒ Спасибо, ‒ негромко поблагодарил боец. ‒ За всё спасибо.

Когда фельдшер ушёл, болящий толкнул лежавших рядом с ним бойцов: и одного, и второго:

‒ Сделайте первыми по глотку и мне оставьте.

Те отказались:

‒ Мы перебьёмся, а тебе вода поможет ‒ сутки потел. Так что пей и не обращай на нас внимания.

‒ Не, так не могу. Хотя бы по глотку сделайте, мне легче будет.

‒ Ну, ладно, ‒ согласился один и отпил малюсенькие глоточек ‒ губы смочил.

Отдал бутылку соседу, и тот не стал жадничать. Глоток у него получился с причмоком, и он прокомментировал:

‒ Хороша! Остальное сам употреби. Ты свою совесть очистил, не обращай ни на кого больше внимания. Тебе вдвойне тяжело.

Больной судорожно сделал один глоток и второй, и обессиленно откинулся на подложенный под голову рюкзак. Закрыл глаза то ли от удовольствия, то ли от бессилия и глубо-глубоко вздохнул. За этой сценой наблюдал Силантьев, находившийся неподалёку, и сделалось ему как никогда радостно от поведения больного. На его месте любой поделился бы водой, не стал хлебать втихаря, оправдываясь болезнью, но у него это получилось необыкновенно естественно ‒ так, словно он и не представлял, что можно поступить как-то иначе. В обычной жизни никто не задумывается над этим, а здесь это стало особенно заметно. И ведь никто более не стал просить, мол, и мне позвольте глоточек. Нет, и глазом