Иван Иванович - бывалый сапер - Вениамин Ефимович Росин

Помню, вернулся я с линии и присел погреться у печки, как снова подняли:

— Иванченко! Нет связи. Иди поищи обрыв.

Ничего не поделаешь, хочешь не хочешь, надо идти.

Отставляю в сторону недопитую кружку кипятку, снимаю с гвоздя полушубок. За месяц он из белого стал грязно-серым. Правая пола пожелтела, сморщилась, словно печеное яблоко. Уснул я однажды у костра, вот и получилась неприятность… За ту полу здорово мне от взводного влетело.

Туго затягиваю брезентовый солдатский ремень, поплотнее надвигаю ушанку на голову и выхожу из блиндажа.

Конец февраля, вроде бы и зима на исходе, а ей, несмотря на календарь, захотелось силу свою показать. На прощанье, что ли. Закрутили, засвистели метели. Трещали от мороза деревья.

С шелестом вихрилась сухая поземка, белыми космами переметала дорогу. Еще вчера вечером лошади проволокли здесь «утюг» — огромный, окованный железом угольник. Несколько пожилых солдат, по всему видать из строительного батальона, вслед за «утюгом» старательно подчищали дорогу. А сегодня вон как намело.

По колено в снегу тащусь вдоль кабеля. Ветер швыряет в лицо охапки колючего снега, сечет глаза. Снег набивается за ворот, в рукава…

Морозище такой, что прихватывает ноздри. Поворачиваюсь спиной к ветру. Пусть хоть немного отдохнет обожженное снегом лицо.

Кажется, что на этом необъятном поле никого нет на десятки километров. А когда еще луна прячется за тучу, чувствую себя совершенно одиноким.

Впрочем, довольно стоять. Иду, низко наклонив голову. Где же он, тот проклятый обрыв? Как разыскать его в темноте?

В конце концов нахожу. В рукавицах работать несподручно. Сбрасываю их, начинаю торопливо сращивать провод.

Пальцы липнут к оголенному металлу, деревенеют от стужи… Когда терпеть становится невмоготу, оттираю негнущиеся руки снегом и снова за дело…

В густых клубах морозного воздуха, грохая сапогами, вваливаюсь в блиндаж. Приятно пофыркивает чайник. Раскалилась, стала темно-вишневой железная печка.

Я устал, промерз, заиндевел как Дед Мороз. Непослушными пальцами с трудом стягиваю шапку-ушанку, а затем и шерстяной подшлемник. На нем множество сосулек. Протягиваю к огню красные потрескавшиеся руки.

Сижу, отогреваясь, блаженствуя, несколько минут. Хорошо, очень хорошо! А выпив кружку горячего чаю с куском рафинада, совсем забываю о ночных невзгодах.

Младший сержант Аникин не спеша перебирает лады своей гармошки и тихонько поет:

На войне, совсем как дома,

Снег под звездами блестит.

Только тут раскаты грома.

Только тут никто не спит.

Спате нельзя, теперь не лею,

Можно насмерть задремать, —

Далеко от фронта где-то

Понапрасну будут ждать…

Неожиданно песня обрывается. Аникина вызывают на узел связи.

Я натягиваю на голову полушубок и, свернувшись калачиком, почти мгновенно засыпаю.

Но не успел, кажется, глаза закрыть, а уже тормошат, будят. Нет связи! Ищи обрыв, связист! И давай по-военному: одна нога здесь, другая там.

…Незаметно наступила весна. Почернел, растаял снег. Бездорожье. Распутица. Грязь наматывается на колеса повозок и машин, прилипает к сапогам. Катушка с кабелем, и без того увесистая, вроде бы вдвое потяжелела.

Между высотками на танкоопасном направлении вытаяли продолговатые деревянные ящики. Но мы-то знаем, что эти вроде бы безобидные ящики — противотанковые мины зимней установки…

А весна берет свое. Вот уже и трава зазеленела. Распустились первые цветы. И, кажется, нет весне никакого дела до войны, до наших повседневных невзгод и опасностей…

Вместе с Аникиным я отвечаю за телефонную линию от штаба полка до второго батальона. Батальон занимает выгодный рубеж, и немцы изо всех сил стараются выбить нас отсюда.

Не жалеют боеприпасов, долбят из орудий и тяжелых минометов. Все поле в больших и малых воронках.

Ох уж эти минометы! Нет ничего хуже для телефонного кабеля, чем мины. На кабель жалко смотреть: весь он в узлах, многочисленных сростках.

Связь нарушалась часто, и мы с Аникиным то и дело выходили искать повреждения.

Вроде бы если несколько раз пройти одной дорогой, она кажется короче. Но мне (да, наверное, и Аникину) путь от полка во второй батальон каждый раз казался все длиннее и длиннее.

В который раз наладив линию, возвращаемся на полковой узел связи. Опускаюсь рядом с Аникиным на сколоченную из необструганных досок скамейку. Лишь теперь чувствую, как гудят натруженные ноги.

Обстановка для сна не очень подходящая. Говорят по нескольким телефонам, входят и выходят связисты. Аникину все нипочем, он умеет мгновенно засыпать. За это ребята посмеиваются над ним. Аникин, говорят, «работает» без простоя. Минуты попусту не теряет.

Вот и сейчас он привалился спиной к стене — и готово, уже тихонько посапывает. Лицо его с чуть раздвоен-пым подбородком сосредоточенно, строго. Брови нахмурены, будто и во сне он выполняет какое-то трудное задание.

Я закрываю глаза, пытаюсь уснуть, но не могу. Этому серьезная причина. Больше полугода не было никаких известий от родных. Думал, что застряли в селе, под немцем, на свою беду, остались. Аникин утешал, говорил, что человек должен всегда надеяться на лучшее. Может, уехали они на восток… Он же надоумил меня написать в приуральский город Бугуруслан, в специальное учреждение, где эвакуированные на учете значатся.

И вот радость: приходит письмо из Воронежской области, из совхоза «Завет Ильича». Оказывается, в этот совхоз мои старики и братишка племенной скот доставили и там же на работу поступили.

Отец не писал, но я и сам догадывался, сколько они в пути горя натерпелись — по дорогам, забитым колоннами автомашин, обозами, беженцами, гуртами скота. Немецкие летчики хотя и видели, что мирное население отходит, но никого не щадили, все живое из пулеметов расстреливали. Мои родные просто чудом уцелели.

Сижу в блиндаже рядом с Аникиным, а мысли мои далеко-далеко отсюда, где-то по Воронежской области блуждают.

Вдруг слышу хрипловатый, как у всех заядлых курильщиков, голос начальника узла связи:

— Кончай ночевать, Аникин! Ну и спишь ты, словно сурок!

Аникин вскакивает, ошалело трясет головой, отгоняя остатки сна, и озабоченно говорит мне:

— Опять связи нет! Пошли, Ваня!

Беру провод, сумку с инструментами, вскидываю на плечо винтовку и выхожу. Тихо. Ни минометного, ни артиллерийского обстрела. Мы привыкли к звукам стрельбы почти как человек привыкает к тиканью часов в комнате.

Аникин как старший идет впереди. Вот он наклоняется и молча показывает рукой на обрыв. Чернеет неглубокая свежая лунка — след падения мины.

Разыскиваю отброшенные в стороны концы провода. Соединяю их по