Исход - Петр Проскурин

— Свяжу вас с Москвой. У меня специальное задание — связаться с партизанскими соединениями в Ржанских лесах. А чтобы вы мне окончательно поверили, вы должны связать меня с Ржанским подпольным обкомом. Мне нужен товарищ Корж, ему обо мне известно.

— Корж, говорите… Никаких бумаг у вас, конечно, нет…

— Стараемся обходиться без них.

Трофимов отвинтил крышку фляги, понюхал и сказал:

— Вот, возьмите.

— Выпьем, командир? Меня что-то лихорадит. — И Батурин сделал несколько крупных глотков и тяжело, шумно передохнул, вытирая подбородок ладонью. — Вот это дело, — сказал он. — У вас поесть найдется?

— Конечно. Вам нужно выспаться.

— Потом. — Батурин поглядел на часы. — Мне пора выходить на связь. Под вашим наблюдением, — быстро добавил он, — но это совершенно необходимо. Да, я вам уже говорил, что я инструктор-подрывник. Мины любой конструкции, взрывы любых сооружений. Это вас интересует?

— Конечно, — оживился Трофимов. — Это, пожалуй, интересует нас больше всего.

27

В детстве Батурин любил мороженое и часто болел ангиной, и не любил немецкого, которому с девяти лет начала учить его мать, прожившая десять лет в Берлине как сотрудница советского посольства. Английским он стал заниматься в спецшколе и в совершенстве им овладел. Но своим берлинским произношением он был целиком обязан матери и не раз потом с благодарностью вспоминал ненавистные уроки именно немецкого, потому что отсюда протянулась ниточка к тому, как он попал в тридцать седьмом в Испанию и как потом стал работать в разведке и встретил женщину, совсем непохожую на остальных. Потом она и стала его женой.

Весь перелет в Ржанские леса в самый разгар зимы, очень сложный прыжок ночью на лес, с дополнительным грузом — ему едва не вырвало плечо сучьями, и потом встреча с партизанами, все быстро забылось, и Батурина сразу захватила работа — никогда ему не приходилось так трудно, и еще никогда он так сильно не ощущал необходимость своей работы, потому что быть в Москве и представлять себе войну по официальным сводкам и донесениям — это одно, а встать лицом к лицу, глаза в глаза с этой войной — это совершенно другое.

Его не очень тепло встретили в отряде Трофимова, он и сам понимал, что является для них до поры до времени инородным телом, что же, ему не привыкать. Самое главное — работа началась, война, слава богу, начинает координироваться наконец не только немцами, но и нами.

Трофимов, внимательно слушавший его, усмехнулся (слово «нами» было произнесено Батуриным как-то особенно, было ясно, что в это «нами» он ни в коем случае не включал его, Трофимова, отряд), но Трофимов поверил самому важному — Батурин, несмотря на его упорное желание показать себя просто симпатичным, не слишком серьезным парнем, человек дела. Батурин всеми силами старался показать, что ему приятна и легка его работа, но Трофимов по этому разговору и многим другим понял, что это далеко не так. После знакомства с начальником разведки отряда Кузиным и его людьми, что тщательно скрывалось от всех в отряде, Батурин несколько дней знакомился с местностью на картах и планах, потом стал исчезать по нескольку дней под предлогом изучения объектов минирования на местах, а однажды, после шифрованной радиограммы из Москвы, поехал в Ржанск на базар, и строгая, еще молодая женщина из села Высоцкое, с которой он приехал в Ржанск, под вечер вернулась домой, распродав картошку на фунты и пшеницу стаканами, а Батурин остался в городе и жил там неделю, и потом вернулся в отряд мокрый, голодный и злой (уже начинало таять), и дал в Москву короткую шифровку, после чего завалился спать, не дожидаясь, пока принесут поесть.

— Слуга двух господ, — пошутил Трофимов, когда тот проснулся (Батурин спал в командирской землянке), всматриваясь в его похудевшее лицо. — Послушай, капитан, не лучше ли все-таки выделить тебе несколько человек? Занимались бы только твоими делами, так сказать, на высшем уровне.

— Издеваешься? Давай, давай, — засмеялся Батурин. — А серьезно — присмотреться надо. Отсев в отряде должен быть. Отряд растет, чужого разобрать не просто. Недавно, перед тем, как мне уйти в город, опять пятнадцать прибыло, я был при опросе.

— Разборчивый жених может остаться холостяком долго.

— В нашем деле разборчивый жених — неплохо. Впрочем, свадьба не затянется, не тот случай. Итак, при первой необходимости даю тебе знать. Буду на первых порах действовать через тебя и Кузина. Мне все равно раскрываться нельзя.

— Ну, хорошо, продумаем. Что в Ржанске?

Батурин с наслаждением намыливал (последние три дня не брился) то одну, то другую щеку, туго подпирая их языком: вообще ему нравился Трофимов, нравился своей обстоятельностью, умением всегда быть спокойным; с Глушовым же, вспыльчивым и резким, Батурин с самого начала взял подчеркнуто вежливый тон, называя его только по имени-отчеству и вкладывая в это трудно уловимую иронию. Глушов чувствовал эту иронию, но сказать ничего не мог, — зацепиться было не за что..

— В Ржанске, говоришь? Тишь и гладь да божья благодать. Немцы ходят с дамами, работают кинотеатры и рестораны. Не хватает рулетки. Время от времени другие развлечения: кого-нибудь вешают. Расстреливают за городом, в Красном Яру.

— Ты раньше никогда не был в Ржанске?

— Нет, никогда.

— Как они расценивают провал под Москвой?

— По-моему, они его никак не расценивают. Это делают там, где-то в верхах, а здесь солдаты, все, от генерала до рядового, — просто солдаты. Проведена очередная кампания, наступали, отошли на зимние квартиры. Это какая-то гигантская машина. Что-то, конечно, у них происходит, но они умеют держать марку. Да, у них и в действующей армии изменения. Отозваны Гудериан, Браухич, Бок. Такие вот дела. Это не так просто — Гитлер сильно нервничает, если сделал такой шаг, — самые известные в армии генералы.

Батурин старательно соскоблил с подбородка остатки пены, вытер бритву о клочок жесткой оберточной бумаги.

— Ты не обижайся, — сказал он. — Давай сразу договоримся. Ничего не поделаешь, Анатолий Иванович. У меня есть в Ржанске ребята, ради них я и торчал там. Я сам, что можно, буду рассказывать. Тебе ничего не даст, что и как, а проговорись ты во сне, с меня голову снимут, сам же под трибунал подведешь.

— Я ни о чем не спрашивал. Надеюсь, ты проинформируешь, если непосредственно нас коснется?

— Обязательно, — засмеялся Батурин. — У меня сложилось впечатление, что в Ржанске умный и деятельный комендант, полковник Рудольф Зольдинг. Очевидно, Ржанску придается большое значение. Оттуда сведения начнут поступать теперь регулярно, нам необходимо наладить хорошую связь. Знаешь, — добавил он, помолчав, — мне кажется, обе стороны только начинают входить во вкус войны. Тебя такой обнадеживающий аспект не пугает?

— Пугайся не пугайся, а воевать нам. Русского мужика долго раскачивать, зато унять его трудно. Жди, пока сам выдохнется.

— Значит, слава русскому мужику. Мне и тебе, следовательно, тоже. А, здравствуйте, Михаил Савельевич, — весело сказал он вошедшему Глушову.