Штрафбат - Эдуард Володарский

— Вы спать дадите, деятели хреновы?! По десятку годов в лагерях отмотали, а все никак наговориться не можете, пустобрехи чертовы!

Спорщики затихли, и с улицы донеслись звуки гармоники, медленная, томная мелодия танго:

Мне сегодня так больно, слезы взор мой туманят,

Эти слезы невольно я роняю в тиши…

выводил чистый молодой голос, и слова плыли над притихшей деревней, и смутно слышался девичий смех.

На скамейке соседней избы восседал Леха Стира, вокруг толпились любопытствующие девчонки, улыбались, хихикали.

— Значит, так. Угадываешь — ты меня целуешь, а не угадываешь — я тебя, договорились? — Леха облизывал глазами девчат, тасовал колоду.

— Ага, видали таких хитрованов! Ты угадываешь — ты меня целуешь…

— А я что говорю?

— В щечку!

— Ну ладно, ладно, в щечку.

— А я угадываю — шелобан в лоб! — Девчата дружно засмеялись.

— Ох, девки, чего за ради вас не сделаешь! Была — не была! — Длинные пальцы Лехи выдернули из колоды карту рубашкой вверх. — Какая?

— Дама треф, — загадала девчонка.

Леха перевернул карту — десятка червей — и демонстративно подставил щеку для поцелуя. Девчата сдержанно засмеялись. Проигравшая нерешительно приблизилась к Лехе, чмокнула в щеку и тут же отскочила.

— Э-эх, разве это поцелуй? Ну ладно, теперь тащу себе. — Леха достал карту. — Валет бубей.

Показал карту — бубновый валет.

— Мадам, прошу. — Леха встал, притянул к себе девушку и неожиданно поцеловал в губы.

— Ты чего в губы лезешь, кобель драный, чего ты в губы?! — отчаянно вырывалась та.

— У меня намерения самые серьезные, Валентина! — Леха крепко держал девушку, а вокруг весело смеялись.

— Эй, гармонист, белый танец давай!

Гармонист послушно заиграл «Брызги шампанского». Девушки разбились на пары, и лишь немногие отважились танцевать с кавалерами.

— Ой, куды ж ты сразу под юбку-то лезешь?

— Поближе познакомиться.

— Я те между глаз щас компостер-то проставлю — за версту светить будешь!

— Да ты мне сразу приглянулась, Танька!

Кто постарше — стоял в стороне, глазел на парочки, ловил обрывки приглушенных разговоров.

— Как при немце жилось-то? Лютовал шибко?

— По погребам сидели, носа не показывали. Одни старики да бабы. Скотину позабрали всю, курей перебили и успокоились. Надьку вот только цельной оравой насильничали. Всю ночь. А к утру она в сарае на стрехе повесилась…

— Вы-то надолго здесь или денек только постоите?

— Начальству виднее. Моя б воля, Настена, я б с тобой с сеновала не слазил бы.

— Ой-ой, все вы такие, когда обещаете. А как до дела — так поминай как звали.

— Ну, пошли на сеновал, я тебе докажу… пошли потихоньку…

— Да куда мы, куда… смотрят все…

— Да нужны мы им больно, другие об том же думают…

— А чего это вас в штрафники записали? Чем таким вы проштрафились?

— Да через баб все беды.

— Это почему ж через баб? Чем мы перед вами так виноваты?

— В атаку идти надо, а мы все с вас слезть не можем — вам все мало да мало…

— Конечно, если вы такие нерасторопные…

— Катюша, мне двадцать семь, и с самого рождения я ищу идеал, вы понимаете?

— Так и не нашли?

— Находил… но потом идеал поворачивался ко мне такой страшной рожей, что бежать приходилось без оглядки. А вот теперь нашел. Сердце подсказывает — нашел!..

— У тебя фотка есть?

— Тебе на что?

— Ей-ей, как талисман носить буду.

— Ой, час назад познакомились, а уже — талисман!

— А еще адресок дашь — напишу! Дай поцелую. Да не вертись ты, не видно ж ничего… Губы у тебя сладкие, как малина… Дашь фотку?

— Дам…

— Пошли. Далеко живешь? Пошли, провожу… Стой, еще разок поцелуемся…

— Ты всегда с картами мухлюешь?

— Не смухлюешь, Валюнчик, не проживешь.

— Со мной-то чего мухлевать? Ты мне и так понравился…

— Правда? Ты где живешь-то? Пойдем, глянем, как ты живешь. А чего родители? Мы деда тревожить не станем — можем на сеновале расположиться…

— Стара! Леха! Ты тута? — Среди танцующих вертелся парень в расстегнутой телогрейке. — Комбат велел немедля к нему!

— Скажи, скоро буду.

— Он сказал, что прям сейчас!

— Ну, гад настырный…

В штабе дивизии шло совещание. Вокруг карты на большом дощатом столе стояли командиры полков и артдивизионов. Среди них был и комбат штрафников Твердохлебов. Большая электрическая лампа на тонком шнуре, висевшая низко над столом, работала от передвижного движка. Грохот его слышался за стенами блиндажа.

— Линию фронта перейдут сразу четыре разведгруппы, — говорил генерал Лыков. — Перед рубежами немецких укреплений сильно заболоченная местность. Возможно минирование. Могут еще наши мины там лежать, если не засосало… Командование интересует абсолютно все на этом участке — количество и состав войск, огневая насыщенность, количество танков, склады боеприпасов. Но больше всего командование интересуют языки. Не рядовые повара или какие-нибудь перепуганные унтера, вы меня понимаете, товарищи командиры? Нужны знающие оперативную обстановку на этом участке фронта немецкие офицеры. Уши ни у кого не заложило? За такого офицера, само собой, будет… достойная награда, а штрафникам — возвращение погон, званий и орденов и полная реабилитация. — Генерал обвел внимательным взглядом офицеров, столпившихся у стола, снова опустил взгляд к карте. — У каждой разведгруппы — свой маршрут, и знать друг о друге они не должны. На случай незапланированного пересечения у каждой группы будет свой пароль. Маршруты каждой группы обсудим отдельно с каждым командиром полка… Давайте вопросы, товарищи командиры.

— Все маршруты идут через Мертвую падь, — сказал сухощавый полковник с двумя орденами Боевого Красного Знамени на груди. — Там же непроходимые болота… Там старожилы пройти не могут, а мы новичков посылаем.

— Как раз напротив этих болот у немцев наиболее слабая оборона. — Лыков карандашом обвел местность на карте. — Они тоже знают, что болота непролазные. И разведчикам в этом месте будет легче всего просочиться сквозь линию обороны.

— Зачем четыре разведгруппы? — спросил другой полковник.

— Сами же упомянули, что маршруты непроходимые. Расчет, что из четырех вернется одна… а может, и никто не вернется… Тогда пошлем снова. Это задача поставлена перед нами командованием фронта.