Потом была победа - Михаил Иванович Барышев

— Я отказался вернуться в Киев. — Борис Николаевич встал и медленно принялся застегивать пуговицы шинели. — Из санупра ухожу нейрохирургом в госпиталь. Так что больше я вам не начальство.

Он ушел из землянки, не сказав на этот раз ни слова о своих чувствах. Ушел, не почувствовав, а надо ли ему остаться?

За дверью заурчал «виллис», скрежетнула изношенная передача, хрустнула под колесами ветка. И все стихло.

Евгения Михайловна накинула на плечи безрукавку, зябко свела мех под подбородком, уселась на то место, где только что сидел Борис Николаевич, и так же, как он, уставилась на светильник неподвижными глазами.

Огонек едва освещал стены, затянутые плащ-палатками. Накат потолка был массивен, непомерно тяжел для маленькой землянки. Пузатые бревна давили сверху, невольно заставляли горбатиться.

На рассвете впервые потянуло теплым ветром. Он прошелестел в соснах возле медсанбата и спустился к реке. Растрепал на берегу ивняки, кинул в дряблую дрожь молодые осинки, прокатил клок прошлогодней травы и примчался к березке, стоявшей на пригорке возле воды.

Ветер пахнул в лицо двум солдатам, лежавшим в окопчике под березой.

Юрка Попелышко сбил на затылок шапку и потянулся. Затем поднял глаза, посмотрел на бесконечную и хрупкую синь утреннего неба и увидел на нижней ветке крохотный зеленый огонек.

— Листочек! — удивился Юрка и толкнул локтем Орехова. — Гляди, Коля, что за ночь получилось… Чудеса! И ветер теплом пахнет. Чувствуешь?

— Ага! — откликнулся Орехов и тоже стал разглядывать крохотный зеленый листок, проклюнувшийся из березовой почки. — Теперь вода быстро на убыль пойдет.

Помолчав, он взглянул на заречные откосы и добавил:

— Наступать, значит, скоро будем, Юрка.

— Уж скорей бы, а то торчим в болоте, и ни шагу вперед, — бойко ответил Попелышко. — Трахнем фрицев по морда́м.

Николай неприметно улыбнулся. Юрка был всего на два года моложе его, но казалось иногда, что между ними разница в десять лет. Николай тоже ждал весну и теплый ветер, пахнувший в лицо, тоже учуял. А зеленый листок первым все-таки приметил Юрка. Наверное, потому, что воевал Юрка всего четыре месяца и страшного боя еще не видывал, в упор в человека не стрелял и его смертного крика не слыхивал…

Зимой, когда пришло очередное пополнение и капитан Пименов вместе с тогдашним командиром взвода разведчиков старшим сержантом Ореховым отправились выбирать добровольцев в полковую разведку, Николай сразу приметил высокого солдатика с разрумянившимся на морозе лицом и большими карими глазами. С первого взгляда Юрка чем-то напомнил ему Сергея Барташова — друга, погибшего в Заполярье.

Вздрагивающим от волнения голосом солдатик попросился в разведчики.

Капитан, иронически прищурясь, осмотрел солдатика. На голове у того куколем была натянута не подходящая по размеру ушанка.

— Давно в армии? — спросил Пименов. И услышал, что в армии рядовой Попелышко уже давно, второй месяц пошел, как в армии.

Капитан шагнул дальше вдоль строя, но Орехов неожиданно предложил:

— Возьмем его, товарищ капитан.

Пименов крутнулся и удивленно уставился на старшего сержанта.

— На кой ляд он тебе нужен? Ему еще соску давать надо, а ты его в разведку хочешь.

Орехов повторил свою просьбу, и капитан сдался.

— Бери, под твое начало пойдет сокровище… Будешь из него человека мастерить… Два шага вперед!

Так Попелышко попал в разведвзвод, где из него начали «мастерить человека».

Дело это оказалось трудным. Мешала какая-то непостижимая наивность Юрки, его огромная вера в доброту и справедливость людей, которая и удивляла и смешила одновременно.

В первый же день Юрка променял Кудряшу за немецкий штык-кинжал наручные часы, а Асланову отдал поносить кожаные перчатки. Затем на Юрку дружно свалили дневальства, мытье котелков и другие хозяйственные дела.

На первых порах Орехов не вмешивался, решив, что Попелышко сообразит и не будет безропотно подставлять шею. Потом понял, что этого не дождешься, и вмешался. Он отстегнул от пояса Юрки тупой немецкий штык и возвратил ржавую рухлядь Кудряшу. Тот понимающе усмехнулся и отдал часы.

Асланов перчатки не вернул. Сказал, что потерял, и предложил взамен две пачки махорки. Когда Орехов нажал на Асланова, разведчик отвел его в сторону и признался, что перчатки он подарил регулировщице из автобата.

— На чужое добро, выходит, кобелился? — громко спросил Орехов.

Асланов испуганно попросил его говорить потише и добавил к махорке новые суконные портянки.

Портянки Юрке были нужны, так как свои он потерял еще в маршевой роте, поэтому Орехов не стал изводить Асланова. Все равно кожаные перчатки на фронте не нужны. Взять на фронт такую бесполезную для солдата вещь мог только Юрка Попелышко…

— Трахнуть, значит, тебе фрицев хочется? — сказал Орехов. — Они, между прочим, умеют сдачи давать… Дорого нам тот крутой бережок достанется. На воде будешь на виду, как на блюдце. В таких переплетах полка дня на четыре хватает.

— Как на четыре? — не понял Юрка.

— Просто… Счет в штабах такой есть. Кажется, по закону больших чисел, — объяснил Николай. — Расход большой получается личного состава и боевой техники.

Орехов покосился на Юрку. Тот лежал, подоткнув под подбородок кулаки, и смотрел на воду.

Думал Юрка уже не о немцах, которые сидели за рекой, не о том, что через неделю-другую придется вышибать их из траншей, где были доты с бронеколпаками.

Юрка вспоминал весенний вечер на Воробьевых горах у Москвы-реки. Был тогда вот такой же теплый ветер, и на деревьях распускались почки. Только Юрка не лежал в окопе, а сидел на скамейке, и рядом была Светланка. Юрка накинул на нее пиджак. Потом, сделав вид, что придерживает пиджак, обнял Светланку за плечи. Она, видно, тоже опасалась, что пиджак соскользнет, и прижалась к Юрке.

Пятый день от нее нет писем. Все время аккуратно писала, а тут пять дней прошло, и ни одной строчки. Юрка смотрел на воду и мучительно думал, придет сегодня письмо или нет. Потом стал вспоминать последнее письмо. Начиналось оно так:

«Милый Юрик! Пишу тебе с лекции. Знаешь, после твоего последнего письма перечитала «Севастопольские рассказы». Читала и все представляла, будто мы вместе с тобой, с моим замечательным русским солдатом…»

Орехов сейчас не мог думать ни о чем, кроме немцев, которых надо было выбить с укрепленных высот западного берега и гнать беспощадно, без роздыху. Гнать до тех пор, пока не кончится своя земля, а потом гнать по чужой, пока не кончится война.

Все-таки Николай был на два года, на семьсот тридцать военных дней, старше