Воины-интернационалисты из Беларуси в гражданской войне в Анголе 1975-1992 - Александра Владимировна Кузнецова-Тимонова

нужно было ехать с базы, а жил я уже не на базе в Луанде, а в другом месте, дальше, и пока собирался – опоздал на самолет. Так сожалел! Буквально вбежал на взлетную полосу, и увидел, как самолет отрывается от земли. А у него еще где-то, на каких-то островах, должна была быть посадка, чтобы забрать наших людей – и во время этой посадки этот самолет разбился! Там летели еще четыре наших специалиста, и вот они все погибли. Что меня спасло? Не знаю. Поэтому я сначала сожалел, что не полетел, – а потом перекрестился.

А когда командировка закончилась, нас тоже очень быстро оттуда отправили на каком-то рейсе. Сказали – всё, хватит, хоть вы и хорошо там работаете, только надо ведь и вуз оканчивать, наконец!

– С арабским языком впоследствии доводилось работать?

– Именно работать – нет. Работал я только с португальским. Сначала по командировкам, а потом пришел в родной ВИИЯ преподавать португальский язык. Многие мои ученики позже служили в Анголе, в Мозамбике, в 1980-е годы. То есть, несмотря на то, что изначально я поступал на восточный факультет, с арабским потом жизнь практически связана не была. С делегациями, конечно, работать иногда доводилось, но вот в страны арабские я уже не ездил.

– Но разговаривать на арабском языке Вы можете?

– Ну, вот, два года назад в Тунис ездил, разговаривал там по-арабски, арабы на меня очень удивленно смотрели (смеется)] Конечно, разговорный у меня ослабел, я ведь его не поддерживал. Но в Тунисе быстро все вспомнил: вот что значит попасть в языковую среду. Несколько клиентов у меня, по новой моей работе, были арабами, и хотя они сносно говорят по-русски, мы с ними общались на арабском языке.

– Насколько нам известно, ни в военных билетах, ни в личных делах не отмечалось, что наши военнослужащие были «в горячей точке», принимали участие в боевых действиях, в Анголе, в Сирии, в Египте, других странах. Потом это вызывало проблемы, кто-то только через двадцать лет стал считаться участником боевых действий, кто-то не считается им до сих пор. У Вас были проблемы такого характера?

– Естественно, проблемы были. Совершенно верно, в 1970-е годы нас всюду отправляли инкогнито. Более того, когда мы оттуда возвращались, нам категорически запрещали рассказывать, откуда мы вернулись и что мы там делали. У нас была легенда, что мы – гражданские специалисты. Даже когда уже после Анголы я поехал служить на Кабо-Верде, я выступал в роли корабельного инженера, если не ошибаюсь. Плюс, если мы там работали в войсках – в Сирии, как я рассказывал раньше, я работал в 13-й бригаде бронетанковой, – мы обязательно должны были ходить в форме местной армии, то есть в сирийской, в ангольской, еще в какой. Упаси бог было иметь при себе какие-то документы, которые удостоверяли бы нашу личность, рассказывать, откуда мы. Паспорта наши оставались в «десятке». Или в посольстве, в сейфах за семью замками, что называется. Летали мы туда, на места назначения, спецрейсами.

Кроме того, вопросы вызывал наш статус. В Генштабе, конечно, писали, что мы едем на выполнение «правительственного боевого задания», в каких-то документах, но огласки широкой это, естественно, не получало. И когда пришло время платить по счетам – то есть, по нашим счетам, а деньги-то платить нужно было боевые! – то тут же все наши чиновники, и в Генштабе, и в прочих местах, стали пытаться делать так, чтобы эти деньги нам как-нибудь не заплатить.

Но им не повезло: они напали на ушлых ребят! Наша команда – переводчики – мы очень хватко взялись за это дело, за защиту своих прав, что называется, мы пошли по инстанциям. Потом возникли проблемы с выдачей удостоверений участника войны. Это была огромная проблема! В начале девяностых мы бились за это просто не на жизнь, а на смерть.

Нам тогда пытались говорить: а где, мол, записано, что вы участники боевых действий? Мы отвечали: ищите в Генштабе, там есть все отчеты! И только после наших настоятельных визитов туда – а мы всюду ходили, на приемы ко всем вышестоящим, – подняли документы, нашли наши отчеты, и пришлось признать: да, они действительно были участниками боевых действий. И уже после этого нас приравняли к ветеранам Великой Отечественной войны, выдали нам удостоверения участников боевых действий. Но битва эта была очень долгой.

– То есть, писать запросы было бесполезно, нужно было самим идти и требовать?

– Ну, на письменные запросы они могли прислать, что сведений не найдено. Нужно было самим идти, требовать, чтобы поднимали документы, и доказывать. Считать буквально по дням, когда мы уезжали на фронт, что там происходило, где и какие были боевые действия. Отчеты-то все писали, а писал их кто? Конечно, переводчики, советники их только читали и подписывали! Кто выезжал на фронт, кто общался с местными? Тот, кто знал язык. Мы и писали отчеты. Это и помогло нам потом доказать наше участие в войнах – мы знали, что нам нужно искать, потому что мы сами это писали. Конечно, на этих отчетах стоял гриф «секретно», но, тем не менее, они все сохранились.

– Вопрос, который уже начал подниматься и в кино[135], и в печати: как складывались отношения между советниками и переводчиками?

– Отношения действительно не всегда были хорошими. Большинство советников во многом завидовали переводчикам. Мол, такие ушлые, такие молодые, а уже так далеко забрались! Между переводчиками и советниками, особенно высокого ранга, командным составом нашего контингента – я не беру специалистов по вооружениям, которые зачастую были такие же молодые ребята, как и мы – была непримиримая вражда. К сожалению, многие из советников просто ненавидели переводчиков. Все-таки интеллектуально мы были более образованы, мы знали язык страны, в которой находились, мы знали реалии этой страны. И волей-неволей учили полковников, будучи сами только лейтенантами, как общаться с местными, какие особенности у этого народа, какие особенности языка, как нужно с местными гражданами разговаривать, что нужно говорить, чтобы не обидеть, не спровоцировать конфликт. Да и речь наша даже по-русски была более правильной, чем у многих советников – ведь это были обычные майоры, подполковники, полковники, из войск, где язык довольно специфический.

– А Вам встречались советники, у которых было желание изучить язык страны, в которой они служили?

– К сожалению, мне встречались только такие советники, у которых было одно желание – командовать: я начальник – ты дурак. Поэтому между нами были такие негласные вражеские отношения, по-настоящему вражеские. Хотя они без нас, естественно, обойтись не могли, мы были их правой рукой. И получалась интересная картина: с одной стороны, «хабиры» пытались наладить с нами отношения, а