Одичавшие годы - Геза Мольнар

— Слышал, в чем дело?.. Так что смотри… — тихо шепнул Франци своему напарнику.

Повторный заход удался, и скоро они были на берегу реки. Десять минут передышки, а затем вверх по реке, навстречу течению нужно гнать громоздкий понтон, отталкиваясь от дна длинными шестами. Дело это нелегкое, когда, стоя на носу с шестом, нужно гнать тяжелый и неуклюжий металлический понтон вверх по реке. И все же, несмотря на мощное сопротивление потока, понтон медленно скользил по воде. При этом нужно соблюдать строго определенные правила; понтон должен идти ровно, словно по струнке, не виляя из стороны в сторону.

Вода спокойная и серая. Дует свежий осенний ветерок.

Франци, стоя на носу понтона, равномерно погружает шест в воду. Когда шест коснется дна, надо с силой оттолкнуться. И так все время.

Глубина реки у берега невелика, примерно по шею. Кругом ни души, и требование, чтобы нос понтона не танцевал из стороны в сторону, кажется никому не нужным. Разве самое важное не в том, чтобы понтон как можно скорее двигался по воде? На фронте под артиллерийским огнем сапер не больно-то будет придерживаться инструкций…

— Гонвед Бордаш! Как двигается ваш понтон? Все равно как бык!.. — доносится до Франци рычание Рац-Уйфалуши.

Стоит только на секунду задуматься, как вдруг откуда-то прорывается этот ненавистный голос.

— Я вам покажу, как это делается! Не умеете владеть шестом, будете толкать понтон руками! В воду!

Вода в реке холодная, а в обмундировании и сапогах еще хуже, чем в одних трусах. Ухватившись за край понтона, Франци толкает его вперед. Из воды торчит только нос, и Франци похож сейчас на плывущую собаку. Осторожно он притягивает понтон поближе к берегу, а сам про себя ругается на чем свет стоит.

А на берегу, в кустах, стоит Рац-Уйфалуши и грозит:

— Погоди, я тебя научу службе!

Франци из чистого злорадства начинает представлять себе, чем занимается жена ротного в то время, когда он учит солдат службе.

Перед обедом положен получасовой перекур. Придя в казарму, Франци сменил белье, портянки, выжал как следует френч — ничего, на теле досохнет. К Франци подошел вольноопределяющийся Йенашек. Обычно он держался на расстоянии с рядовыми, с Франци их вместе призвали, и первое время они были на «ты», но вскоре Йенашек перестроился и дал понять Франци, что они не ровня. И вдруг он подошел к Франци и сказал:

— С тобой сегодня поступили бесчеловечно…

Франци насторожился. Вот уж чего не ожидал — сочувствия этого типа. А Йенашек, присев на край кровати Бордаша, продолжал:

— Жалко тебя, парень… Хороший ты человек…

«Что это с ним случилось?» — подумал Франци и, внимательно посмотрев на Йенашека, заметил что-то подозрительное в его лице.

— На меня можешь положиться… — гнул свое Йенашек.

Франци, не говоря ни слова, достал сапожную щетку и начал чистить сапоги.

— Только бы на фронт попасть, там совсем другое дело. А? Как ты думаешь?

Ах вот оно что! Теперь все ясно.

— Что ты скажешь о Красной Армии? — с невинным видом спросил Йенашек.

Франци отложил в сторону щетку и задумался. Не может быть, чтобы человек, имеющий хоть какое-то отношение к рабочему движению, вот так глупо искал связи с товарищами. Скорее всего, это провокатор.

— Есть у меня один друг — каменщик. — Франци старался говорить спокойно и тихо. — Так вот к нему однажды подошел новый начальник смены и начал выспрашивать его, что да как. Мой друг не растерялся и сказал: «Убирайся отсюда к чертовой матери, а то окуну рожей в известку…»

Йенашек так и подскочил:

— Я к тебе по-хорошему… А ты не ценишь, смотри, еще пожалеешь.

— Я-то не пожалею. Смотри сам не пожалей… — Франци подошел к окну. У саперов работа опасная: тяжелые бревна, понтоны… река глубокая…

Вечером, когда Франци перед вечерней поверкой вышел покурить во двор, навстречу ему попался Роберт Радаи.

— Пошли, Франци, в пивнушку, выпьем по стакану вина с содовой! — И шепотом добавил: — Ты поосторожней с этим Йенашеком. Он стеной стоит за гитлеровцев…

— Послал я его…

— И правильно сделал.

В насквозь прокуренной пивной командир взвода Бароти разглагольствовал с унтер-офицером. На столе перед ними стояли граненые стопки с водкой. Оба были навеселе. Унтер время от времени пытался что-то напевать, взводный подтягивал ему.

Франци и Радаи, проходя мимо, поприветствовали их. Бароти поднял мутные глаза на Радаи:

— Господин унтер, офицер из вас выйдет неплохой. А вот друзей, с которыми можно выпить, нужно выбирать лучше…

Радаи ничего не ответил офицеру. Найдя в углу свободный столик, друзья сели. Выпили по стакану легкого вина с содовой.

— Ты, случайно, не знаком с Магдой Ач? — спросил Радаи.

— Как же, конечно знаком. А что?

— Мы с ней были друзья. Умная и красивая девушка.

— В прошлом году она тоже сидела в тюрьме, — подумав, решился сказать Франци.

— За что ее?

— Это случилось, когда маргитварошские ребята провалились. Но она упорно стояла на своем, от всего отказывалась.

— Ее… били? — тихо спросил Радаи.

— А как же! Без этого там не обходится.

И тут Радаи не выдержал.

— Я люблю ее. Любил и люблю. А она такая гордая. Жениться на ней хотел, но ничего не вышло.

Франци удивился: всегда знал, кто за кем ухаживает, но никогда не слышал, что за Магдой ухаживает сын врача.

— Неужели ее били? Такую красивую и гордую! Ничего у нас с ней не вышло — моя мать все расстроила. Последний раз я ее видел в прошлом году осенью. Нас переводили сюда из Дьёра, мы перевозили на грузовиках понтоны. На улице Петефи произошел жуткий случай — задели катафалк с мертвецом.

— Я об этом слышал, мне рассказывали…

— Мы проехали по городу на большой скорости. Нам приказано было ехать по шоссе, никуда не сворачивая, но мне захотелось увидеть мать. Заехали к нам домой, потом пришлось наверстывать время. И тут эта процессия. Мы проскочили и не остановились. Я боялся скандала. Вот тогда-то я и видел Магду последний раз. Она смотрела на похоронную процессию из дверей мастерской.

— Да, их выпустили из тюрьмы в мае. Хайагош проявил великодушие и принял ее снова на работу.

Радаи предложил Франци сигарету.

— Знаешь, я никогда к их кружку не принадлежал, но во многом разделяю их взгляды. Магда об этом знает. Интернационалистом я не стану. Для меня существует бог. И вообще, прежде всего я венгр. Немцев ненавижу. Ведь они всегда приносили нам одно только горе.

— Немецкие пролетарии и Гитлер не одно и то же, — заметил Франци.

Бароти и унтер