Пир победителей - Николай Борисович Макаров

за ними – училища Верховного Совета и окружного военно-политического. Вчерашние мальчики шагали по нарисованным крышам, будто маршировали между небом и землёй, но снегу всё прибавлялось, он покрывал краску, и крыши исчезали, как будто под облаками, с заснеженной главной площади страны, словно по облакам, храбрые юноши шли в бой за столицу Родины, и тогда-то во многодневно невыспавшейся голове Павла Ивановича родилось сравнение их с пельменями, так ладно слепленными, такими хорошенькими, но предназначенными для поедания ненасытной обжорой – войной. Ему в голову ударило, но он продолжал стоять, схватившись за оконную ручку, и смотреть, как маршируют батальоны Московской стрелковой дивизии ополчения, войск НКВД, полки Ивановской стрелковой дивизии имени Фрунзе и другие, другие, другие…

Вдруг его пронзило неожиданным глубоким смыслом памятника! Он увидел незримую ось Красной площади, пролегающую от Исторического музея к храму Василия Блаженного прямо между Мининым и Пожарским. Князь оказался справа от оси, и на его стороне – Кремль, в Кремле Сталин, Верховный главнокомандующий, и Пожарский тоже Верховный главнокомандующий того героического ополчения, отбросившего врагов от Москвы. Кузьма Минин от оси стоит слева, и на его стороне Главное интендантское управление во главе с Драчёвым. А Минин кем был? Он обеспечивал хозяйственное и продовольственное снабжение войск Пожарского. Он тоже главный интендант! Пожарский сидит, потому что не залечил раны, и Минин простер десницу с растопыренными пальцами, как бы говоря: «Вставай, Дмитрий Михайлович, и воюй! А я тебя всем обеспечу для победы». Так вот, какая связь через гениальный памятник между Повелеванычем и Сталиным! Теперь всё встало на свои места. Бойцы проходили через горловину между Спасской башней и Блаженным собором, осеняемые десницей Минина и благословляемые Спасом Нерукотворным на щите у Пожарского.

Всего на парад шестидесяти девяти батальонов пехоты отводилось полчаса, и они всё шли и шли по заснеженным крышам, нарисованным на брусчатке, под звуки военных маршей, рождаемых оркестром Агапкина. Минин и Пожарский приветствовали их, и со стороны Драчёва казалось, будто бойцы исчезают в этих двух фигурах великолепного памятника, а потом падают в пропасть смерти.

– Парад на краю пропасти, – тихо произнёс он и почувствовал, как лицо сводит судорогой, попробовал повторить фразу, но получилось: – Пад наю попаси…

Тут его ещё раз толкнуло в голову, и он, шатаясь, побрёл в сторону дивана. Но руки и ноги стали холодеть и неметь, сильно затошнило, до дивана он не дошёл и упал – в пропасть! – с отчаянной мыслью: только бы не вырвало!

Следующее, что он уже помнил – вечер, он очнулся на диване в своём кабинете и увидел взволнованные лица Давыдова и доктора Виноградова, известного тем, что он лечит самого Сталина. Баба Дора заканчивала в кабинете уборку.

– Ожил! – сказал Виноградов.

– Ну и напугал ты нас, Повелеваныч! – произнёс Давыдов.

– Ожил сердечный? – обрадовалась баба Дора. – Ах ты, лапочка, как напугал-то!..

– А ну-ка, господин хороший, улыбнитесь! – приказал доктор.

Драчёв удивился такому приказу, но кое-как улыбнулся.

– Левая сторона слабее улыбается, но в целом, всё не так страшно, – сказал доктор. – А скажите-ка: контрреволюция.

– Конк… революция, – напрягшись, произнёс Драчёв.

– Прекрасно, прекрасно, – похвалил его Виноградов. – На этом слове почти все спотыкаются. Конкреволюция это, можно сказать, на пять с плюсом. Обычно говорят: «коноюц» или вообще мычат: «о-э-у». Наш случай обнадёживающий. Недельку в больнице, пару недель в санатории, и будет на ногах.

– Какие недельки! – приподнялся и сел Павел Иванович. Перед глазами кружилось.

– Гляньте! Воскрес, аки Лазарь четверодневный, – засмеялся Виноградов. – Однако вам пока вертикализация тела не рекомендуется.

– Ты бы, брат, того… – пробормотал Давыдов. – Не прыгал бы.

– Страна на краю пропахти, – возмущался его заместитель, всё ещё не попадая в некоторые буквы. – А я в больниху? В ханатохий?

– Оставайтесь в положении сидя, уважаемый, – велел личный врач Сталина. – Я вам давление измеряю. – Он установил серебристый новенький тонометр, открыл его, надел на предплечье больного манжету и стал накачивать резиновую грушу, следя за движением серого ртутного столбика. Наконец, определил: – Да вы у нас симулянт, товарищ. Сто семьдесят восемь на сто два. Шучу, конечно. Не симулянт, не симулянт. Дайте-ка, я вам укольчик. Вены у нас соответствуют стандарту качества? Отличные! Мечта врача.

Он сделал укол в вену, немного посидел и сказал:

– Гипертонический криз, граждане, это вам не чудеса в Вифании, можно и не воскреснуть. Алкоголь? Табакокурение?

– Да он не пьёт и не курит вообще! – возмутился Пётр Данилович.

– Это хорошо. Понимаю. Такие, как вы, горят на работе. И если вас сейчас в больницу, сгорите ещё быстрее. От безделья. Поэтому вот что. Нормализовать режим дня. Спать не менее семи часов в сутки. Нагрузки сократить вдвое. Поменьше пользуйтесь служебным автомобилем, и когда дистанция небольшая, лучше преодолевайте её пешком. Гуляйте, одним словом, дышите свежим воздухом. Острую и жирную пищу исключить полностью. Утром и вечером к вам будет приходить от меня медсестра, измерять артериальное давление. Если почувствуете сильное головокружение, онемение конечностей, сковывание мышц лица и все остальные признаки, сразу – к врачу. Вот мой телефон. – Виноградов протянул ему визитную карточку. – Если, когда улыбаетесь, левая или правая сторона улыбки проседает, это явный признак, что скоро стукнет. А посему время от времени улыбайтесь. В качестве проверки.

– Да он и без проверки улыбчивый человек, – сказал Давыдов.

– Он вообще лапочка, – добавила баба Дора.

– Ну-ка, улыбнитесь сейчас. Представьте, что вас фотографируют.

Драчёву стало смешно, и он улыбнулся.

– Неплохо, генерал-майор, неплохо, – похвалил личный терапевт Сталина. – Ну, мне пора. У кое-кого сегодня напряжённый день, надо быть вблизи.

– Спасибо, Владимир Никитич, – поблагодарил Павел Иванович.

– О, чётко произнёс! – обрадовался доктор. – Так держать! – И ушёл.

– Дорофея Леонидовна, присмотрите за ним чуток, – попросил Давыдов и тоже удалился.

– Ах ты, мой генеральчик. – Бабочкина приблизилась к больному. – Вот ведь довёл себя до чего. Гипертонический криз. Хорошо, что вообще кондрашка кверху тормашка не шибанула. Лежи, лежи, сердечный. И семья-то в эвакуации, некому поухаживать за тобой.

– Не беспокойтесь, – взмолился Драчёв. – Мне уже лучше.

– Лучше ему, – проворчала уборщица. – Такой, как ты, и умирать станет, так сам себя на кладбище отведёт, чтобы других не беспокоить.

– Скажите, а меня не вырвало?

– Это уж чин-чинарём, – почему-то похвалила Бабочкина. – Насвинячил, как и полагается настоящему мужику. А то всё чистюля да чистюля. Не боись, генерал-майор, я всё прибрала.

Но ему всё равно стало стыдно, и он поморщился.

– Не морщись. Говорю же, чин-чинарём, – гнула своё баба Дора. – И не переживай. Тебе вообще переживать ни о чём нельзя. Не то настоящая кондрашка шибанёт. Останешься парализованный. А так доктор тебя всего проверил, руки-ноги действуют. Ты, ей-богу, как у