Штрафбат - Эдуард Володарский

Самый ближний к фронту полевой госпиталь располагался в разбитом районном центре Мышковцы, в здании школы. После боев школа сильно пострадала, но ее на скорую руку подлатали, застеклили, заделали пробоины в крыше и стенах, починили пристройки, у которых всегда толпился народ, потому что в пристройках находились кухня, прачечная и склад провианта и медикаментов. Здесь же, в одной из пристроек, размещалась и баня, где мыли вновь прибывших раненых. Из окна своей палаты Савелий Цукерман подолгу смотрел, как выгружали из полуторок и телег раненых и санитары помогали им ковылять в баню, над которой уже вился дым из печной трубы, и двое ражих банщиков охапками таскали внутрь березовые поленья.

— Че там? — раздался голос раненого из глубины палаты. — Пополнение прибыло?

— Да, новых привезли, — отозвался Савелий.

— Много? — спросил раненый. Он был лежачий, с загипсованными ногами и поясницей.

— Порядочно. Лежачих много… — ответил Савелий.

— Стало быть, операционная всю ночь трудиться будет.

— Тебе-то что? Помогать позовут?

— Да мне Либермана жалко, чудило. И этого — Коростылева. Как они еще на ногах ходят? Да операции делают… В чем душа держится? — Загипсованный по имени Микола Сагайдак задумался, глядя в потолок. — Живых людей резать… в кишках ковыряться — это ж с ума сойти… Меня застрели — не заставишь…

Савелий не ответил, продолжая смотреть в окно. Двое раненых спали, зарывшись головами в подушки, двое листали затрепанные журналы «Огонек» и «Крокодил».

Двое ходячих играли в шахматы.

— Лучше офицером ходи, — посоветовал один.

— А ты у меня коня съешь, да? — зло ответил другой.

— А по-другому я тебе следующим ходом вообще мат поставлю, Капабланка хренов.

Дверь в палату отворилась, вошел человек лет тридцати, стройный, улыбчивый, в свежих кальсонах, белой рубахе и коротком, до колен, фланелевом синем, в белесых карболовых пятнах, халате. Левая забинтованная рука висела на перевязи, в правой он держал пузатый увесистый вещмешок.

— Здравия желаю, славяне. Сказали, тут у вас местечко лишнее имеется. — Человек обвел взглядом палату, увидел пустую койку и направился к ней. — Разрешите представиться — капитан Красной Армии, временно разжалованный Вячеслав Бредунов, тридцати годов от роду, временно не женатый.

— Штрафной, что ли? — не очень приветливо спросил один из шахматистов.

— Вроде того. Документы уже отправили в обратку — через месяц вернут погоны и ордена, и выпьем мы по такому случаю по полному ведру самогона! — Бредунов разобрал одеяло, присел на край кровати.

— Второй штрафной будешь, — сказал загипсованный раненый.

— А кто ж первый?

Савелий Цукерман медленно повернулся от окна и смотрел теперь на Бредунова.

— Мама родная, Абраша собственной персоной, — продолжая улыбаться, развел руками бывший капитан. — Мне всегда бабы говорили, что я везучий! Ты еще живой, Абраша? Как здоровье?

Савелий молча смотрел на улыбающегося Бредунова, а в памяти всплывало совсем другое лицо — зверино-злобное, с оскаленными зубами…

…На привале подошла полковая кухня и раздавали с пылу с жару пшенный кулеш с тушенкой — царская еда. К двум кухням выстроилась очередь солдат. Веселые подвыпившие повара накладывали котелки с верхом, и солдаты, не успев отойти и несколько шагов, на ходу начинали жадно есть, вонзая ложки в дымящуюся кашу, обжигаясь и наслаждаясь едой.

— Ай да кулеш, братцы! Ешь — пока на четвереньках пойдешь!

— Аромат какой! Щас вся деревня сбежится — просить будут!

— Эй, кошевой, че ты жидишься-то? Накладывай с верхом — всем хватит!

— А этот ушастый уже получал! Эй, как тебя, Куроедов, что ли? Ну-кось, выйди из строя, Куроедов! Иль ты совесть с соплями в детстве съел?

— И этого рыжего гоните! Тоже по второму заходу нацелился! Ишь, летчик-истребитель!

Савелий Цукерман медленно двигался в очереди к кухне, наконец дождался, когда повар протянул руку, рыкнул:

— Давай, чего раззявился?

— А он уже ест, — сказали со смехом сзади. — Он в мечтах ест!