Самострел - Олег Блоцкий

В Афганистан, в одну из периферийных, богом забытых армейских мотострелковых бригад, прилетели из самой Москвы два еще не старых гражданских человека: тележурналист Сереженька с большим блокнотом в руках и оператор Толик в диковинной безрукавке, облепленной множеством карманов, и с огромной кинокамерой в руках. В поездку были они командированы не кем-нибудь, а самим Центральным телевидением всего Союза Советских Социалистических Республик.

В соединении, для которого подобный приезд был в диковинку, этому факту очень обрадовались. Командиры, начищенные до блеска, облившиеся одеколоном «Шипр» так, что дохли все пернатые в округе, встречали необычных гостей прямо на взлетной полосе небольшого военного аэродромчика. Чуть ли не собственноручно, пыхтя от усердия, снимали гостей и их баулы с рампы самолета и усаживали в армейские машины, надраенные по этому поводу словно хромовые сапоги к строевому смотру.

Уже в бригаде, в ритме бодрого встречного марша, гостей закормили сытным обедом, плавно перетекшим в ужин, состоявшим из десятка блюд и разносолов, включая и местную афганскую кухню.

Две наиболее смазливые и безотказные медицинские сестры из бригадного медсанбата, спешно переквалифицированные по случаю «высокого визита» в официанток, призывно покачивали бедрами и усиленно изображали падших профессиональных женщин, о которых они имели весьма ограниченные представления. Такие знания ими были почерпнуты исключительно из советских фильмов, бичующих капиталистические пороки.

Девицы делали гимнастические выпады вперед, демонстрируя глубокие вырезы спереди, призывно улыбались и все подливали «огненную воду» в фужеры гостей, невзначай касаясь их наиболее выдающимися частями своих тел. Но самоуверенные москвичи к местным дивам остались холодны. Тем самым вызвали в них стойкую ненависть и лишний раз подтвердили девушкам непреложный армейский закон: все столичные мужики — козлы и уроды.

В итоге, поняв, что «вариант номер раз» почему-то не срабатывает, отцы бригады, следуя запасному и всегда беспроигрышному «варианту номер два», в четыре руки привычно и по-старинке накачали телевизионщиков ледяной водкой. Да так, что она обратно попросилась в бассейне, куда, в качестве непременного атрибута всех застолий, окунули очумевших от подобного воистину царского приема телевизионщиков. После чего дюжие бойцы из разведроты на руках отнесли уже ничего не соображающих москвичей баиньки. А прапорщик Данилыч — местный доморощенный банщик и ответственный за чистоту бассейна и прилегающей к нему территории, — матерясь и проклиная «московских мудозвонов, у которых болты ниже колена, а пить до сих пор так и не научились», всю ночь «устранял безобразия, причиненные нестроевой сволочью».

Но когда отцы-командиры на следующее утро узнали, что гостей по-прежнему не интересуют собственно будни бригады, а на их фоне, крупным планом, чеканно, в самом сердце кадра, суровые и монолитные фигуры начальников, — очень расстроились. Прямо выразить нельзя, как огорчились. Журналисты, казалось, так и не поняли крайне изящных, словно каменные истуканы на острове Пасха, и прозрачных, точно лист танковой брони, намеков командира бригады и начальника политического отдела, кого необходимо снимать в первую очередь, о ком следует говорить прежде всего. Тем более что проворный политработник уже и речь заготовил, всячески стараясь подсунуть ее гостям. На ознакомление и согласование, так сказать.

Сереженька с Толиком вежливо кивали опухшими рожами, похмеляясь дармовым ледяным пивком, со всем тактично соглашались, но по-прежнему рвались в самую гущу боя, постоянно задавая один и тот же вопрос, с которым они и впали накануне в бессознательное состояние: «Когда же мы будем снимать боевые действия, войсковые, так сказать, операции, бои наших чудо-, понимаешь, богатырей?» Этим Сережа с Толенькой, сами о том не догадываясь, приводили в необычайное внутреннее смятение двух доморощенных сценаристов-баталистов.