За каждый метр - Андрей Лисьев

– Но у батальона хозяйство, – напоминает Проза.

– На передке все держится на командире взвода. Он бойца своего видит, знает. Один укрылся и спит, ни черта не видит и не знает. Трясешь его – «снайпер мешает». Раз тебя снайпер видит, так, значит, и твой снайпер его видит. А другой в той же ситуации активничает. Выползи, осмотрись, «эрпэгэшкой» туда – проверь. Всё – люди! Командир должен бой видеть! Должен знать: где нагнуть, где наорать, где хрен забить, где самому сделать, где перепоручить.

Новый звонок прерывает беседу, Аляска слушает и коротко отвечает:

– Танковые и Д—30 более-менее, АГС и РДГ – дефицит. Ищите! Обнимаю.

Положив трубку, продолжает:

– Почему, если хохол вечером встал, утром там уже опорник? Почему, если в опорнике хоть один хохол остался, ты туда не зайдешь? Всё – люди!

– Это вы про нехватку снарядов сейчас говорили? – Проза прерывает монолог командира полка.

– Ну, снарядов не может быть много, – Аляска разводит руками и улыбается, – извиняюсь, что вы меня сейчас перебили.

– А что изменилось с осени? На войне?

– С артиллерийской точки зрения? – Аляска торопится ответить. – Полегче стало. «Тюльпан», «Смерч», ТОСы с одной стороны, «Краснополь» и «Смельчак» – с другой.

Проза слышал обо всем, но про последний ничего не знает:

– А что за «Смельчак»?

– Это 240-миллиметровый управляемый снаряд для «Тюльпана». И потом, – снова звонит телефон, но Аляска не хватает трубку сразу, медлит, – заменяемость. Не хватает 120-миллиметровых снарядов для «Нон», есть ничуть не хуже 125-миллиметровые танковые выстрелы. В достатке. Выкручиваемся!

– Когда побеждать начнем, товарищ полковник?

Аляска думает минуту, смотрит по сторонам, словно ищет поддержку младших офицеров, и тщательно выговаривает каждое слово:

– Когда снимем маски и наденем погоны!

– А как же секретность? Как же безопасность?

– Чья?

Проза чувствует подвох и молчит, а командир полка отвечает на свой вопрос сам:

– Кого нам бояться? Две чеченские войны террористов не боялись. На своей территории войну вели. А сейчас что?

– Ну, может, украинского подполья боимся.

– Какого подполья? Его тут, на этой территории, нет. Да, случаются диверсанты и теракты, но так это кое-кому работать лучше надо.

Проза морщится.

– Или мы стесняемся целей и задач специальной военной операции? – гнет свое Аляска. – После победы с фронта вернутся сотни тысяч людей, им скрывать, что они воевали?

– Ладно, согласен, а погоны? Это же от снайперов, я правильно понимаю?

Аляска чешет переносицу:

– Правильно… Но боец должен видеть своего командира. Это для духа важно.

Звонок телефона прерывает разговор, Аляска берет трубку и, односложно ответив, восклицает:

– Война! Стой! Занимаемся отчетами!

Аляска приказывает дежурному вызвать на ППУ Селена, потом оборачивается к Прозе:

– Стрелять научились! Артиллеристы третьим снарядом в цель попадают. Два пристрелочных – и сразу накрытие. Осенью так еще не умели! Саперы! Красавцы! Расстояние до опорников хохлов маленькое совсем. Они станок для дистанционного минирования берут… – Аляска говорит медленнее, словно догадывается, что Проза слыхом не слыхивал о комплектах дистанционного минирования. – Подползают поближе и кладут противопехотные мины прямо к хохлам в траншеи. Какие планы у вас?

– Хотелось бы народ повидать, знакомых по Херсону. Тех, кого в книжку вставил. А то ведь будут узнавать себя среди персонажей. Не знаю, хорошо это или плохо?

Аляска пожимает плечами и молчит.

– Это ж все-таки художественная литература. И просьба к вам будет. – Голос Прозы становится неуверенным. – Хочу книжку о луганских казаках написать. Не одни же десантники воюют. А вы тут все рядом наверняка. Замолвили бы словечко.

Аляска молчит.

– Я к Дрозду обращался, тот нашел однокашников среди луганских ополченцев. Но мимо. Их комбриг отмахнулся. «Не мешайте воевать», – цитирует Проза.

– Оставайтесь у нас, Андрей Владимирович! – предлагает командир полка. – Чего вам эти творческие поиски? Наткнетесь на бухариков, разочаруетесь, напишете херню. А мы вам много чего нарассказываем. Поджопную машину дадим. Скоро в наступление идем. Другая война. Ваша книжка про Херсон уже устарела! С кем здесь уже встречались?

Проза перечисляет, кого видел.

– Вот с нашим танкистом геройским побеседуйте! – Аляска показывает на бойца, который сидит в дальнем конце подвала.

Молоденький, смуглый, по брови заросший черными как смоль волосами танкист отчаянно трясет головой, гримасничает по-детски, пробует укрыться от всевидящего ока командира полка за столбом. Проза читает по его губам: «Нет! Не буду разговаривать», но все равно идет к танкисту. Да это же Кластер, тот самый. Видео его боя с колонной бронетехники «немцев» обошло прошлой осенью весь Интернет. И Проза видел эту запись в оригинале, необработанной.

Делать нечего, приказ есть приказ, Кластеру придется разговаривать с любопытным писателем.

– Лучше всех воюют молоденькие лейтенанты, я верно считаю? – спрашивает Проза.

– Нет! Человек может пять лет учиться, потом жить на полигоне. А потом на войну попал… Если чести нет, если духа нет, то грош цена такому на поле боя.

– А в моей книжке ты погиб.

Кластер не отвечает.

– Я решил, тебя той ночью ДРГ из минометов накрыло вместе со всеми.

– У меня три танка было. Хохлы перли. Я решил: никуда не уйду! А ребят сберечь решил, дать отдохнуть. Вот их в тылу и накрыло. – Вопреки щуплой комплекции танкист слова роняет тяжелые, словно болванки. – Беречь и жалеть неправильно! Никого больше жалеть не буду! Пусть лучше при мне будут. Хотя вру. Одного мехвода после третьего ранения отправил. Хватит судьбу дразнить – пусть служит в ППД.

– А что самое страшное было?

– Поединок танков на дистанции 400 метров. Дуло видел.

– Это здесь или под Херсоном?

– Там.

– А здесь как воюется?

– Здесь в основном с ЗОПов стреляем. Ничего интересного. – Кластер смахивает челку, чтобы волосы не лезли в глаза. – Если только… раз долго танк не могли подбить. Мотострелки навели «Орланом», и мы попали. А так ничего интересного. Как-то польский танк затрофеили, экипаж сбежал. Вот.

Они молчат, Кластер отворачивается. Его длинные волосы на затылке касаются воротника.

– Сейчас говорят, Т—90 активно в войска поступают, – меняет тему разговора Проза.

Кластер морщится:

– На мой взгляд, Т—72БМ3 лучше «девяностика».

– Почему?

– Сырой танк. Запчасти – непонятно. А Т—72 я могу руками разобрать-собрать. Вы лучше с начальником бронетанковой службы поговорите. Вот они трудяги! – Глаза Кластера блестят. – Наш танк два месяца назад заблудился, подорвался на мине в сорока метрах от опорника «укропов». Хохлы подходили – их отогнали артой. Так его под минометным обстрелом ремонтники оттащили на пятьдесят метров, заминировали и прикопали. И вот на неделе в 2.30 старт, два тягача, два танка «запятили» и утащили танк к нашим. Вот это – подвиг! Шесть часов тащили!

– Андрей Владимирович! Сходите наверх позавтракать. Сейчас еще люди подойдут к вам! – кричит Аляска через все ППУ Прозе.

10.15

Проза входит в подъезд, кодовый замок на стальной двери сломан, поднимается на второй этаж, осматривается. На одной квартире наклеена бумажка «Живут люди». Вторая стальная дверь вскрыта ломом. Явно сюда. Небольшая прихожая хрущевки-«распашонки», направо крошечный коридор, ванная, туалет, из кухни выглядывает распаренный повар, здоровается.

– Чаю хотите?

Пахнет едой. Дверь в ванную открыта, горит свет, урчит стиральная машина. На туалете надпись: «Не пользоваться».

– Канализация работает? – удивляется Проза.

– Вам можно! – говорит повар. – Черный, зеленый?

Хозяйский быт сохранен, ничего не сломано, на плите огромная армейская кастрюля. На полу такой же огромный бак для пищевых отходов.

– Проходите в комнату, я сейчас принесу.

Проза возвращается в коридор. За стеклами книжного шкафа – фотографии хозяев. На одной жених и невеста, на второй – мать с сыном, в котором узнается молодой жених. Два диплома парикмахерских курсов датированы 2011 и 2012 годами. Книги: советские и беллетристика 90-х. Все – на русском. Прямо от входной двери – открытая дверь в столовую. Налево дверь в спальню закрыта, над ней небрежно и явно недавно прикручен турник.

Мимо Прозы в столовую проскальзывает невысокий молоденький военный. Замечает писателя, оборачивается.

– А мы с вами знакомы, – протягивает руку, – заочно в Москве. Вы мне летом посылку передавали.

И представляется: