Два мира - Владимир Зазубрин

Серо-свинцовая муть рассвета плавала в воздухе. Село спало. Снег мягкими мокрыми хлопьями падал сверху. Было тепло и тихо. Ночной дозор остановился на кладбище. Солдаты, прислонившись к ограде, курили, разговаривали вполголоса. Высокий рябой уфимский татарин говорил молодому сибиряку Павлу Карапузову:

— Слышна, брат, красный бульна близка подходит. Абтраган[11].

— Чего ты плетешь, Махмед? Какой абтраган? За что меня красные бить будут, если я насильно мобилизованный? Да я только до первого боя, сам к ним перебегу.

Махмед недоверчиво крутил головой, сосал цигарку.

— Уфимьска стрелька красный не берет плен. Уфимьскай стрелька абтраган.

Карапузов убежденно возражал:

— Возьмут, брат, красные возьмут.

Вспышки цигарки освещали рябое скуластое лицо татарина с черными щетинистыми усами.

— Муй брат китайска поход ходил — тирпил, японска война ходил — тирпил, германска война с сыном ходил, лошадкам отдавал — тирпил.

Недалеко раздался сухой короткий треск, точно кто-то быстро стал ломать ветки деревьев.

— Диу, дзиу, джиу, дзиу, — запели над головами говоривших пули.

— Эге, это наши, — сказал Карапузов.

— Какуй наши, то красный.

— Ну да — красные, вот и я говорю: наши. Ты думаешь, белы, что ли, наши? На кой черт сдались мне эти кровопивцы? Язви их душу.

Торопливо, захлебываясь, застучал белый пулемет. Ему вторил частый, беспорядочный огонь винтовок. Сзади деревни глухо и тревожно ухнуло дважды дежурное орудие, и снаряды с воем и визгом полетели в серую мглу предрассветных сумерек.

— Джиу, дзиу, диу, диу, — редко, но уверенно свистели пули красных.

Два орудия белых изредка посылали из-за деревни свои снаряды, но в их вое и визге было больше жалобных, плачущих ноток, чем злобы и силы. Ружейная, пулеметная стрельба не ослабевала. Бой разгорался. Карапузов забрался на кладбищенскую изгородь, долго вглядываясь в мутную даль зимнего утра, вертел головой, прислушивался к звукам боя.

— Махмед, айда к красным, — спрыгнул он на землю.

— Уй, баюсь, брат, абтраган.

Лицо у Махмеда вытянулось, глаза со страхом прятались в землю, голова опустилась. Карапузов схватил татарина за рукав, с усилием потянул к себе.

— Айда, Махмед, ты ведь не буржуй. Чего тебе красных бояться! Айда.

Щеки Карапузова, полные, розовые, круглыми пятнами стояли перед уфимцем.

— Мулла наш бульна пугал красным. Присяг бирал с нас.

— Ну черт с тобой, уфимскай стрелька, шары твои дурацкие, язви тебя.

Сибиряк плюнул. Снял с винтовки японский штык, отточенный на конце, не торопясь срезал погоны.

— К черту, довольно!

Две зеленые тряпочки полетели в снег.

— Ай! Ай! Ай!

Татарин хлопал себя по боку, качал головой.

— Ай! Ай!

Снова примкнутый штык мягко щелкнул пружиной. Не взглянув на рябого, Карапузов закинул за плечи винтовку, пошел в сторону усиливавшейся перестрелки.