Щенки и псы войны - Сергей Аксу

— И вообще для собак отдельная палатка должна быть. Чтобы не нюхали тут вонючие грязные портянки.

— Да засранные штаны Димана Мирошкина! — весело откликнулся Пашка Никонов.

— И дерьмовое курево наше им тоже не на пользу. Запросто чутье на нет можно посадить, — добавил Пашутин.

— Надо держать либо только кобелей, либо только сук. Из-за течки последних псы с ума сходят. Места не находят. Какой от них после этого прок?

— Это точно, бегают как чумные! Какая с ними работа?

Неожиданно Пашка Никонов громко протяжно пукнул на всю палатку. «Вэвэшники» все дружно захохотали.

— Эдик! Эдик! А ты говоришь, портянками! — захлебываясь от смеха, заговорил Свят. — Да тут сам от газовой атаки коньки отбросишь, чего уж от псины-то ждать!

— Придется собакам в противогазах бегать! Либо от нас, неисправимых пердунов, переселяться в персональную палатку! — констатировал Пашутин.

— Вы, чего ржете, козлы? Карай иногда тоже так подпустит, хоть нос прищепкой зажимай! — откликнулся Пашка. — У меня от его пуканья прям астма начинается!

— Пашуня, с кем поведешься!

— Не хера на кобеля стрелки переводить!

— Ну ты, Паша, стрельнул! Будто из гаубицы саданул! У меня до сих пор в ушах звон стоит!

— Так не долго и контузию заработать!

— Собакам даже пищу горячую нельзя давать, можно нюх заварить. Ну, а вонь саляры и бензина для них — вообще полный п…дец, — вернул всех к прерванной теме Виталь.

— Так нечего им тогда на броне с кинологами раскатывать. Пусть своими ножками, ноженьками топают, раз нежности такие. Нечего с ними цацкаться и церемониться.

— Церемониться? Цацкаться? — возмущенный Приданцев обернулся к Привалову. — А ты знаешь, дубина стоеросовая, что одна собака десятка саперов стоит! Они, что могут? Щупом потыкать да с миноискателем пройтись, металл какой-нибудь найти. А мины сейчас какие? В пластмассовых корпусах. Много ты их обнаружишь? То-то, же! А минно-розыскная собака она и тротил учует, и краску заводскую маркировочную, и еще в придачу запах свежекопаной земли. Да не просто так, а за несколько десятков метров! В кого впервую очередь стреляют? В собаку! Потому, что от нее боевикам больше урона, чем от самого матерого вояки.

Лежащий Карай поднял голову и, почувствовав нервозность хозяина по его тону, коротко угрожающе гавкнул.

В палатку с бачками ввалились, чертыхаясь на чем свет стоит, замерзшие Привалов и Свистунов.

— Когда же тепло-то будет, холод прям собачий! Зуб на зуб не попадает!

— Ветер продирает до самых костей! — пожаловался с румянцем во всю щеку Привалов.

— Хватит гундеть, — сердито оборвал его старший прапорщик Стефаныч.

— Вахам, думаешь, слаще? — высунув нос из спальника, вяло отозвался рядовой Секирин.

— А им-то что? Коврики расстелят, на коленях помолятся своему аллаху, и похорошеет сразу! — брякнул, потягиваясь и сладко позевывая, проснувшийся, круглолицый как хомяк, прапорщик Филимонов.

— Ну, а тебе, Витек, что мешает? Тоже помолись, только лоб не разбей, тоже мне, умник выискался! — буркнул Стефаныч.

— Не приученс! Пионеры мы! В бога не верим!

— Вот отсюда и все наши беды! Что безбожники мы!

— Да, народ одичал, грубый стал, злой! Ни в бога, ни в черта не верит!

— Надо же, что натворили, гады! Союз развалили! Россию распродали! Народ обнищал!

— Это все коммунисты виноваты. Постреляли весь цвет нации, всю интеллигенцию извели под корень, да веру у народа отняли. Одних только священников в «гулагах» загубили десятки тысяч. Откуда вере-то быть? — отозвался Эдик Пашутин.

— А с чеченами все намного проще! — откликнулся Стефаныч, поудобнее устраиваясь на нарах.

— Это почему же? — полюбопытствовал Прибылов, держа красные ладони над буржуйкой.

— У них менталитет иной, в отличие от нашего.

— Это еще как?

— А вот так! Соображалка иначе работает. Ты, вот к примеру, что сделаешь, если твоя баба тебе рога наставит. В лучшем случае, обзовешь блядью да пошлешь подальше вместе с ее хахалем.

— А в худшем? — полюбопытствовал контрактник Головко из спальника.

— А в худшем — морду набьешь! А чечен на твоем месте зарежет их обоих, чтобы позор свой смыть кровью.

— Это точно, у джигитов, у них так!

— Им кровищу пустить, что два пальца обоссать!

— Вот еще, чтобы я из-за всякой шалавы срок мотал и на нарах кантовался! Увольте, сэр! — буркнул возмущенный Головко.

— Вот, видишь, начинаешь рассусоливать, а у него другого просто понятия по этому поводу не может быть. Кинжалом вжик! И точка!

— Знаете, что меня больше всего поражает? Как у них старших и стариков почитают! Позавидуешь!

— А у нас, что не уважают старших?

— У нас уважают? Ты вот, например, сидишь на завалинке в своей Пристебаловке и семечки лузгаешь, а мимо дед Мазай со своими серыми зайцами, кряхтя, с клюкой ползет. Ты и усом не пошевелишь, чтобы встать, поздоровкаться, о здоровье поинтересоваться и место ему, дряхлому, убогому уступить. Глядишь, еще и пердуном его обзовешь старым.

— Ну, уж скажешь тоже! — фыркнул обиженно Привалов.

— У них же, с детства приучают почитать старших и во всем слушаться их.

— Оно и видно, как почитают стариков. Вон, в Автурах неделю тому назад старейшину грохнули!

— Что ж, встречаются и у них сволочи и поддонки!

— А у нас как воспитывают? Носятся как с торбой расписной, сюсюкают. Сюси-пуси, как бы не устал, как бы не споткнулся. Конфетки, шоколадки ему в ротик, лучшие сладенькие кусочки. Чуть пискнет, хочу этого, хочу того, родители из кожи лезут, из штанов готовы выпрыгнуть, чтобы угодить любимому дитяти. А потом вырастает эдакий дебил, у которого никакого понятия о доброте и любви в помине в сердце нет. И начинает из пожилых родителей жилы тянуть и нервы трепать. Знаю, таких сволочей, готовы с матерей последнее вытрясти, чтобы глотки ненасытные залить. Пропивают их жалкие пенсии, да еще и руку на них поднимают, гаденыши.

Донеслись одиночные выстрелы из «макарова». Карай, подняв голову, настороженно навострил уши, выжидающе взглянул на Витальку.

— Кто там еще палит, мать вашу? — проворчал Филимонов.

— Да, это — «собры»! — отозвался Привалов. — Савельев с Квазимодо по берегу бродят, от скуки рыбу стреляют!

— Чего стрелять! Глушить надо!

— Какая сейчас может быть рыба?

— Тут рыба? — присвистнул Головко. — Одна мелюзга!.

— Ну, не скажи! Я вчера вот такого оковалка видел! — Эдик Пашутин развел руками.

— Во сне, что ли? — засмеялся старший прапорщик. — Откуда здесь такие?