Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

щетина от той самой шеи поднималась к носу и к глазам. Щетина подалась блеклой сединой. Недобрый, нахальный взгляд выдавал уверенного в себе человека. Он посматривал то на пришедших в зал, то в объективы видеокамер – операторы федерального телеканала заканчивали настройку своей техники. Раз за разом после оборота в камеру герой по-лагерному сильно, резко приглаживал ежик на затылке короткой мохнатой ладонью. При этом движении он щурил веки, будто кот, пугающийся собственной руки. Рука тоже имела особенность. Пальцы красные, почти бурые, а от пальцев до запястья – ладонь белая-белая. Телевизионщица предложила для единообразия замазать гримом или белое, или бурое, но герой наотрез отказался и выразил это по-пахански, не очень ласково: «Ты мне еще бороду выкрась в цвет стены, Люся». Девушку звали иначе. Во всяком случае, оператор ее именовал Ириной, только герой, судя по его посадке, позволял себе называть ребят из съемочной группы то Люсями, то Брунгильдами, то Васями, по собственному желанию. Они, ко всякому привыкшие, не роптали. Героя звали Павлом Кеглером, и люди собрались здесь на презентацию его книги. Первыми места в партере заняли почтитательницы Пашиного таланта. Среди них можно было заметить и молоденьких, с особенным и при том одинаковым выражением глаз и формой губ, как у рыбок в мультиках. Но были и женщины зрелые, под стать герою. Они подавляли молоденьких «рыбок» пряным ароматом духов.

Вот по проходу между двумя половинами зала прошел телеведущий с ВГТРК. Он проследовал в первый ряд, не глядя по сторонам, а за ним, словно бриз по глади воды, пробежал легкий шепоток: «Аркадий… Аркаша». Стало ясно, что презентация, не начавшись, уже имела свой первый успех. Аркаша уселся напротив героя, предъявив благодарной московской публике квадратный затылок, поощрительно кивнул Кеглеру, вытер лоб рукавом и прикрыл веки. Кеглер же, конечно, поприветствовал Аркашу зычным голосом и по имени, уже приподнялся в его сторону, но вдруг встрепенулся и обернулся в сторону другого гостя. Он даже вскочил из-за стола, на котором в шеренгу были выставлены с десяток экземпляров книги. Твердый переплет, красивая глянцевая обложка. От толчка первая красавица покачнулась и упала, едва не устроив с остальными змейку домино. Но герой не обратил на это ни малейшего внимания, он по-молодому, упругим мячиком соскочил с подиума и поспешил навстречу изящной даме, появившейся в проходе. «Рыбки» и обладательницы пряных запахов свои взгляды оборотили к ней. У первых преобладало любопытство, у вторых – ревность. Один только квадратный затылок Аркаши остался непоколебим и безразличен.

– Маша! Маша! Ну какая же ты умни-ца! С корабля на бал. На мой бал – с кора-бля.

– Да уж. Маргарита на балу сатаны… Ну давай, Паша-Пашенька, банкуй!

Женщина приподняла подбородок, оказавшись в полупрофиль, подмигнула герою, блеснула зеленым глазом. Ревнивицы приуныли. «Да, я красива, я независима, и ваш герой для меня – просто Паша-Пашенька», – говорил весь ее облик. А Кеглер заулыбался, то ли тому, что он ей «просто Паша», то ли собственной шутке про корабль, то ли тому, что все так в жизни хорошо устроилось… Женщине на вид было лет сорок. Темные пышные волосы собраны в «шапочку». Высокая крупная грудь. Узкая ножка в остром легком сапожке. Платье с вырезом… Ай да Паша, ай да Паша.

Под щелчок чьей-то фотокамеры Кеглер приобнял женщину, смачно поцеловал в подставленное ухо, убрал с губы прилипший волос, отщепившийся от «шапочки». И тут до него донеслись слова, произнесенные за его спиной:

– Мать, ist es der Dummkopf, der im Knast sass?[5]

Выпустив женщину, герой развернулся и обнаружил девушку, почти подростка. Та возвышалась над ним и со своего высока рассматривала его раскосыми огромными очами, такими же зелеными, изумрудными, как у матери.

– Ху из ит? – ляпнул Кеглер, чуть изменив первое слово. Он был разочарован.

– Я не ит и не ху. Я – Екатерина.

Собственное имя вышло у девушки-подростка с заметным акцентом – Екатьерина.

– А это Катя и есть. Дочка. Я тебе писала. Девица наглая, дерзкая. Вся в меня. Устраивает?

Катя изобразила книксен. Вышло смешно, нелепо. Маминой грацией этот экземпляр не обладал. Паша даже не улыбнулся.

– Энд ху-из папа? Дер фатер?

– Как ху? Балашо-фэ-фэ. Кто же еще! Я же писала!

– Мало ли… Ты же у нас почти Мата Хари.

– И не Мата, и не Хари. Хорошо, вот это, Паша, Катя Балашова-Войтович, прошу любить и даже жаловать, – поставила точку Маша. – Куда нам присесть?

– Ах, при-сесть? Присесть, присесть. Вон, при-сядьте возле Аркаши Слонова, в первый ряд. Мне тебя со сцены будет приятно на-блю-дать, – Кеглер, наконец, снова обрел прежнюю легкость бытия. – Великолепно ты…

– Сохранилась, да? – перебила едкая, быстрая особа, эта Маша Войтович.

– Почему сохранилась? Сохранила себя на Германщине. Сколько мы вот так не виделись? Десятку? Больше?

– Бери больше.

– Не может быть. Быть не может. Какой же я лентяй! За эти годы написал только десять книг! Но на-писа́л, а не на-пи́сал. Еще сборник стихов готовим…

– Паша, ты не переживай. Балашову твою бы… плодовитость.

– Нечего было уезжать и с либералами любиться. Видели мы тут его перлы, – пробурчал Кеглер, впрочем, без зла, и тут его за рукав широкого пиджака схватил новый гость. Это был мужчина осанистый, с сильным ясным голосом и лицом артиста, привыкшего к главным ролям. Ухватив героя за рукав, он сразу завладел и плечом. Не приложив никаких усилий, он вернул Кеглера на сцену. Тот только и успел что обернуться к Маше и пояснить: «Мой ментор, Солодов Николай Николаевич. Зампред Союза»… Какого Союза? Взойдя на подиум, крупный человек уселся за стол, восстановил порядок в шеренге книг, локоть крепко упер в столешницу. Возле него присел и Паша Кеглер. Зал тем временем почти заполнился. Час презентации подступил к залу. К Аркадию Слонову Маша и Катя подсаживаться не стали. Они выбрали места в среднем ряду, с краешку. Выбор определила Катя – Um schneller abzuhauen falls es mir viel zu anstrengend wird[6]. Мать согласилась, хоть и с оговоркой, мол, с этим «дядей Па-шей» заумь – вряд ли. И попросила формулировать по-русски: «Привыкай».

Герой вечера наполнил стакан водой и сверился с часами. Пора.

– Обождем Турищеву, она – в своем репертуаре. Должна дать себя подождать, – посоветовал Солодов.

– Как наш Портрет, – пошутил Кеглер. Солодов ничего не сказал, только покачал головой. А Паша был не прочь обождать Турищеву. Бессменная секретарь Союза писателей, вопреки годам, все еще была неплоха собой, молодилась в меру, со вкусом. К тому же она благоволила к Кеглеру как к сравнительно еще молодому,