Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

черти Хакматьяра, когда «Мясник» осадил Кабул, занятый моджахедами Раббани и Масуда. Мухаммада тогда не было в столице, он воевал в Джелалабаде. Но он видел кадры хроники тех дней, снятой афганцем-оператором. Трупы, «кадавры тел» (так называют куски тел немцы), расколотые стволы чинар. Их пятнистые тела пронизаны осколками. Мухаммад назвал это место площадью Ужаса. Позже платаны спилили под корень, а пни сохранились, напоминая жителям о тех жутких днях. Пни – крупные как камни, ошлифованные гигантом-ювелиром. Таким гигантом, как Клагевитц. Мухаммаду бросилось в глаза, что на одном из пней проросла сквозь плоскую гладь зеленая веточка. Афганец загляделся на нее. Росточек был свеж, как юная трава, так свеж, что к нему не липнет дорожная пыль. Солнце палило в затылок, а листочки в его свете блестели изумрудными светлячками. «Жизнь, жизнь», – несколько раз устало пробормотал афганец, этот жилец земли, гриб человечьей споры.

И тут кто-то сильный сшиб его, сгреб в сторону.

– Гоу, гоу! – в уши прорвался сквозь собственное бормотание грозный окрик. Мухаммад ударился головой о пень и на миг уснул. Сон его был явью, только другой явью – как заглянуть в колодец, в котором еще колодец, а в этом – еще и еще. Сон был взглядом сквозь подзорную трубу, вставленную в самую глубь земного чрева, в самый ад. И оттуда, из каждого колодца, наверх, в небо, взирали мухаммады. Один – инженер, другой – моджахед, следующий, далекий – отец своих сыновей. А вон тот – смертник Зии Хана Назари. А этот – снова инженер, помощник немца. И еще есть Мухаммад, который спутник Керима Пустынника. Он отличается от всех других, он – серый, не совсем живой. Разглядев серого Мухаммада, спутника Пустынника, афганец очнулся. Одной рукой его трепал по щеке, а другой, щипком двух пальцев, сжимал уздечку над верхней губой Христоф Клагевитц. От острой боли Мухаммад вскрикнул и заморгал. Немец отпустил его.

– Живой. Счастливчик ты. Глюкскинд. На перекрестке эти уроды трех пацанов – в лепешку. Бездарные уроды. Бегут от собственной тени. Театр…

Немец выглядел искренне разгневанным.

– Ты снова спас меня?

– Нет. Я тебя уже лежащим нашел. Я возвращался в офис, а тут ты на солнышке отдыхаешь, и люди вокруг. Крики. Убили, убили. А ты снова живой. Любит тебя твой Бог. Значит, нужен ты еще ему. А то сплюснул бы тебя в лепешку американский броневик.

Оказалось, солдат на броне дважды крикнул афганцу, а уж притормаживать не стали. Неслись в аэропорт. Сейчас все несутся в аэропорт.

Мухаммад протер веки. Что за сила его спасла? И отчего он не удивлен? Мухаммад будто зрением ума назад, в прошлое, увидел и бронетранспортер, который несется на него, и инопланетянина, восседающего на броне. Инопланетянин – существо в огромном шлеме, существо с черным лицом. Мухаммад в тюрьме «Оссендорф» читал книгу про внеземных – они прилетали с далекой планеты, они управляли, они манипулировали людьми, они стравливали их для того, чтобы те нашли и раскопали в Египте какую-то штуку, которую инопланетяне потеряли восемь тысяч лет назад. Читая в слабом свете, возлежа на камерной кушетке, Мухаммад представлял себе внеземного. Вот таким он и был – в шлеме, с черным лицом.

– Тебе нужно прийти в себя. Я пробуду здесь еще два-три дня, но до того, как в Кабуле во вкус войдут талибы, я улечу со своими. Ты хочешь улететь с нашими? Со мной? Я не должен увозить тебя, но если ты согласен, то я нарушу…

Мухаммад покачал головой, не дослушав, что же нарушит его добрый джинн.

– Возьми лучше офисного таджика, он дрожит как лист, но еще рассчитывает, что талибы не овладеют Панджшером.

– А ты, оказывается, добрый дейханин…

Клагевитц рассмеялся. Мухаммад только теперь учуял запах алкоголя. Пиво.

– Пиво оставите?

– Ты интересуешься нашим пивом? Значит, ты жив. Нет, конечно, бундесвер все возьмет с собой. Оно подотчетное. А я тоже не оставлю, я свое допью до последней капли. А ты, раз так решил, то уезжай обратно к Умарам. И еще: держи имя и адрес моего знакомого. Через месяц приезжай сюда, в Кабул, найди его – он будет строить дома и дороги при всякой власти. Поможешь ему, и тебе талибы место помощника министра горного дела дадут. С твоими-то знаниями и опытами… Немец расхохотался, и его смех разнесся по площади, где толпа продолжала голосить, обсуждая смерть трех юношей, задавленных неподалеку.

Мухаммад снова не удивился, услышав про какого-то знакомого и про талибов. Нечто главное ему уже становилось ясно.

– Пошли в офис, – предложил немец и повел афганца под руку. Там он усадил Мухаммада в кресло, распахнул окна, так что в комнату ворвался жар, и наказал таджику с лицом каштана нести чаю с лавандой.

Напившись чаю, афганец отставил чашку, проведя ею по столешнице, расчерченной под шахматную доску, и уперся острыми локтями в наборный прохладный камень.

– Скажи мне, немец, что это такое, когда в тебе одном разные «ты» и служат то одному, то другому, то врагу, то врагу врага, а сами живут друг в друге без ссор, эти сто близнецов.

– Конечно. Это же классика немецкой науки – расщепление личности. У нас это сплошь да рядом, золотой хлеб для Фрейда с Юнгом. Это врачи такие были. И если бы мы здесь задержались у вас, то и у вас бы такие завелись, лет через десять.

– И как, лечат «таких?»

– Я лечусь пивом. А там – кто их знает…

– Странные у вас люди тогда.

– У нас люди странные, а у вас – вся страна расщеплена, как дерево после молнии. Может быть, лучше было бы для вас, если бы русские победили и устроили бы советскую власть плюс электрификацию всей страны. Ты умный, опытный, еще не конченый человек и не старик. Поэтому я предложил взять тебя, не конченого, в Германию. Хотя твой подельник, который послужил злодеям, очень нужен здесь моим начальникам, Мухаммад. Только я тебе этого не говорил.

Но афганец не услышал подсказки от немца. Ему помешало жгучее чувство, которого он давно не испытывал. Это была обида. В нем очнулся гордый пуштун, увидевший в добром огромном джинне европейца, который вздумал высокомерно судить о древней стране! Ведь не зря учил мудрец мудрецов Керим Пустынник, что не быть миру на земле, пока не отыщется единство человека с самим собой, пока не установится общность сущего временного с Джинном моста, с вечным вневременным в самом человеке, пока не сгорят в горниле его родного Афганистана немецкие да американские, русские да китайские