Времена года - Арпад Тири

Когда много позже я уезжал из Парижа на родину, проводить меня на вокзал пришел сам товарищ Мориз Торез, а в Будапеште на Восточном вокзале меня встречал один из секретарей ЦК партии.

— И вам никогда не было страшно? — вдруг перебил его Матэ.

— А чего бояться-то, сынок?

— Ну, скажем, смерти...

— О смерти я никогда не думал, даже в самых тяжелых ситуациях. В моей жизни не было моментов, когда мне не хотелось бы жить. Даже в самое трудное время я не терял надежды на лучшее, потому что всегда верил в правоту дела, которым занимался.

Матэ не знал, что именно так крепко привязало его к Шимону, да еще за такое короткое время. Точно так же он не мог сказать, почему когда-то так крепко подружился с Крюгером или почему полюбил Магду. В глубине души он чувствовал, что знакомство с Шимоном открыло ему глаза. На многое он стал смотреть не так, как раньше, а будущее уже не казалось ему безнадежным.

Матэ рассказал Шимону о консервном заводе и даже начертил на бумажке план завода.

— Я хотел, чтобы наш район славился не только кулаками да спекулянтами, — сказал он, закончив рассказ.

Шимон понимающе кивнул:

— Каждый человек, сынок, хочет показать себя. Для этого, собственно, мы и живем на свете, чтобы доказать, на что мы способны.

— У меня на стене в комнате висел план консервного завода, который мне так хотелось построить в районе. Каким же наивным я тогда был...

Разговор по душам сблизил их. Возможно, друг без друга им было бы очень трудно охранять здание обкома, сидя в угловой комнате на третьем этаже.

— Поспи немного, сынок, — предложил Шимон Матэ.

— Спать мне что-то не хочется.

— А ты все равно поспи. Ты же устал.

— Вы тоже устали. Я видел, вы почти совсем не спите.

— Когда мне захочется вздремнуть, я тебя разбужу и посплю немного. Старики мало спят. Когда же бодрствую, я как-то спокойнее себя чувствую.

— А может так случиться, что на нас здесь нападут мятежники? — неожиданно спросил Матэ, и в голосе его было больше недоумения, чем беспокойства.

— Мы должны быть готовы к этому, — ответил Шимон, посмотрев Матэ в лицо. И хотя старик больше ни словом не обмолвился о возможном нападении мятежников, Матэ по его виду понял больше, чем тот хотел сказать.

Матэ лег к стене и скоро задремал. Спал он часа полтора. Когда проснулся, кругом стояла тишина. Матэ протер глаза и сел к окну рядом с Шимоном. Начало светать. Матэ открыл крышку автоматного диска, поправил пружину, чтобы автомат не подвел при стрельбе. Пальцем дотронулся до каждого патрона. Всего семьдесят два патрона, значит, можно убить семьдесят два мятежника, а может, только тридцать шесть или тридцать, во всяком случае, можно стрелять до тех пор, пока не кончатся патроны.

— Рассказали бы вы мне еще что-нибудь о боях в Испании, — тихо попросил Матэ. — Или о гражданской войне в России. О Париже вы тоже очень интересно рассказываете.

— Расскажу еще, сынок. Вот станет поспокойнее, и расскажу. А сейчас нам нужно внимательно наблюдать за улицей.

— Обо всем расскажете?

— Ничего не утаю, расскажу все как было, сынок.

Матэ подвинулся ближе к окну и больше уже ни о чем не спрашивал.

За несколько минут до семи мятежники начали обстрел обкома партии. Стреляли из автоматов и пулемета. Потом из боковой улицы появились какие-то верзилы с повязками на рукавах, бородатые парни и даже несколько женщин. Они бросили в окна нижнего этажа несколько ручных гранат и бутылок с горючей смесью. Матэ казалось, что мятежники прут со всех сторон, тем более что утренний туман еще не полностью рассеялся и видимость была ограниченной. Матэ вдруг почему-то вспомнил отца, вспомнил, как выносили из бани его гроб, и дал длинную очередь в туман. На какое-то мгновение ему стало страшно, захотелось, чтобы его пули ни в кого не попали, но так было только мгновение. Скоро он заметил, что диск автомата пуст, и вставил новый. Он успел расстрелять четыре диска, как вдруг почувствовал легкий толчок в руку. Матэ повернулся, на миг выпрямился и тут же почувствовал такой же толчок в ногу. Он повалился на пол. Шимон подтащил Матэ к себе.

— Крепись, сынок, крепись. Сейчас я отгоню негодяев от здания и сделаю тебе перевязку, — сказал Шимон, убедившись, что раны Матэ не очень опасны.

Матэ смотрел на старика так, словно хотел о чем-то спросить его. Но Шимону в этот момент было не до раненого: он выпускал из автомата одну очередь за другой. Матэ стало стыдно, что сейчас, в самый разгар боя, когда мятежники рвутся к зданию обкома, он не в состоянии взять в руки автомат и стрелять, не в состоянии ничем помочь Шимону. Несколько минут Матэ смотрел на дымящийся ствол автомата Шимона, а затем потерял сознание. В себя он пришел спустя несколько часов.

Его куда-то несли на носилках. Сначала он почувствовал, что его несут, потом ощутил на лице капли воды и открыл глаза. Увидел над собой темное, без звезд, небо и силуэты каштанов. Руку и ногу при малейшем движении пронизывала резкая боль.

«Опять в руку, — подумал Матэ, — наверное, здорово кровоточит. Кругом тихо: значит, бой уже кончился. Интересно, где сейчас Шимон? Кто эти люди, которые несут меня, и куда они меня несут?..»

Матэ хотел что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался тихий стон. Над ним наклонился мужчина в очках и кожаной фуражке на голове.

— Лежите спокойно, товарищ! — проговорил мужчина. — Вы потеряли много крови.

«Я потерял много крови, — думал Матэ. — Но где же Шимон? Убит? Или тоже ранен? Значит, несут меня наши, правда, не совсем осторожно, а я даже не могу попросить их, чтобы они шли потише, совсем тихо... ведь все равно когда-то мы придем, куда нужно...» И Матэ снова потерял сознание.

Его принесли в военный госпиталь и положили в нижнем этаже в помещении, похожем на склад. Было тепло, потому что вдоль стен проходили трубы парового отопления. Сразу же появился врач.

Матэ хотел открыть глаза, чтобы увидеть раненых, которые находятся вместе с ним в этом помещении, узнать, нет ли среди них знакомых, посмотреть, как выглядит врач, и вообще дать ему понять, что он в сознании, но не было сил