Когда зацветет сакура… - Алексей Воронков

– Давай руку!.. Руку давай! – кричал Георгий жене. – Прыгайте, прыгайте!..

Но было уже поздно. Несколько потерянных секунд – и все: жена и дети остались на берегу. Он метался, рвал на себе рубаху, с ужасом глядя на то, как паром, удерживаемый натянутым через реку тросом, все дальше и дальше уходит от пристани.

Хотелось крикнуть паромщику: «Стой!», но разве тот остановится, когда вокруг свистят пули, когда то справа, то слева вода в реке вздымается от взрывов бомб, норовя всей своей тяжестью обрушиться на дощатую платформу плота и перевернуть его.

Так и остались в его памяти наполненные ужасом глаза жены и эти утонувшие в тумане времени беспомощные образы его детей – пятилетней Дашки и трехлетнего Тараса. А еще немецкие штурмовики, которые с воем летали над пристанью и безжалостно расстреливали находившихся на ней людей.

2

После того случая Жора решил, что остался вдовцом. А тут перед самым концом войны, когда корпус вел бои на вильнюсском направлении, сошелся с полковой радисткой Зинаидой, которая и стала его гражданской женой. И если раньше они часто встречались с Жаковыми, то сейчас это было делом достаточно сложным. Это тебе не Рига и не Харбин, где их воинские части стояли рядом, отчего они могли ходить друг к другу в гости хоть каждый день. Теперь все было по-другому: Бортник из Харбина вслед за Жаковым выехал в Нампхо, что на побережье Желтого моря, тогда как Алексея направили в небольшой портовый город Гензан, расположенный на берегу Японского моря, где они с Ниной теперь и обретались, с нетерпением дожидаясь отправки на родину.

…Им даже с женами не дали проститься. Все, что необходимо было в дороге – бритвенные принадлежности, полотенца, зубные щетки с порошком, вплоть до последней бархотки для обуви, – друзьям принесли в штаб в небольших чемоданчиках. А потом их заставили снять военную форму и переодели в гражданское платье. Теперь они в этих новеньких бостоновых костюмчиках мышиного цвета, в пальто из легкой ткани и фетровых шляпах были похожи на лондонских денди. Смотрели друг на друга и не узнавали.

На улицу во избежание всяких случайностей им выходить запретили. Вот и сидели они взаперти до самой ночи, словно проштрафившиеся школяры, с неподдельной завистью глядя в окно, за которым кипела городская жизнь. Работали магазины и лавчонки, суетились люди, дышали восточными ароматами небольшие ресторанчики и харчевни, у которых обычно не было вывесок с названиями – только характерные для этих заведений красные бумажные фонарики у входа. То и дело мимо окон штаба, смешно семеня короткими ногами, рысью пробегали дзинрикиси, перевозившие в двухколесных колясках знатных корейцев. А то вдруг среди потока рикш апофеозом последней здешней моды возникал новенький педикеб – этакая забавная коляска с велосипедом, в которой восседала какая-нибудь местная купчиха в японском цветастом кимоно. И повсюду велосипеды, велосипеды, которые непрерывной волной, вереща звонками, катили в обе стороны улицы. И тысячи узкоглазых лиц. В широкополых остроконечных соломенных шляпах, в холщевых кепках, в простеньких синих штанах и таких же простеньких сермяжных халатах, сосредоточенные и задумчивые, улыбчивые и безликие… Молодые, старые, мужчины, женщины, дети… И все куда-то спешили, и все чего-то ждали от этой жизни, подспудно понимая, что только в этом хаосе движения рождается высокий смысл их существования, что только так, спеша куда-то, они достигнут чего-то нужного и важного.

– Прямо муравейник какой-то! – сказал Жора, глядя на все это. – Вроде война закончилась, япошек прогнали из страны – можно и отдохнуть. Так нет ведь, крутятся будто заведенные… Послушай, – обратился он вдруг к Алексею, – а тебе не кажется, что наше начальство немного переигрывает? – ему надоело скучать у окна, и он решил поделиться с товарищем своими мыслями.

– Ты что имеешь в виду? – не понял его Алексей.

– Да я про секретность эту… Кому они нужны, эти корейские подпольщики? Ну, убьют одного – и что? На его место десять таких придут, – Бортник вытащил из пачки, что специально оставил для них Дудин, «беломорину», закурил. – А нам из-за этого страдай… – выпуская из ноздрей дым, сказал он. – Сейчас бы сидели в какой-нибудь харчевне и попивали сури, нет ведь, торчим у этого окна…

Жаков хлопнул его по плечу.

– Потерпи, Гоша, скоро все кончится…

– Ты это об операции? – спросил Бортник.

– Я это про то, что мы скоро с тобой домой поедем, – улыбнулся Алексей. – Вот там и погуляем… Да так, что стены будут дрожать! За все отгуляем, за все эти годы… И-их! – взмахнул он в чувствах рукой.

Бортник хмыкнул.

– А кто-то еще с весны празднует… – с нескрываемой завистью проговорил он. – Как только объявили о победе – так и началось… Счастливые!

– Ничего, мы свое наверстаем, – сказал Алексей. – Жизнь впереди большая – еще напразднуемся. Главное, что мы живы… А ведь сколько нашего брата полегло – жуть… Ты понимаешь, капитан? Вся страна в могилах да руинах! Считай, фашист нас на несколько десятков лет назад отбросил… А сколько людей из-за этого не родится на свет!

Жора согласно кивнул.

– Много не родится… Вот где-то и мои лежат в сырой земле… А ведь мы с женой приготовились сто лет в счастье и согласии прожить. И кто бы мог подумать!..

Жаков внимательно посмотрел на товарища.

– Никак не забудешь?

– Да разве забудешь такое! – сказал Бортник, и глаза его стали влажными.

Чтобы как-то убить время, они решили переброситься в картишки. Жаков вырос среди самарской беспризорной шпаны и потому толк в картах знал. Его ни в «дурака» никто в корпусе не мог обыграть, ни в покер, ни тем более в преферанс. «Штукарь! – говорили о нем. – Играет, будто бы живет. Да его ни один шулер на свете не обыграет. В общем, без куска хлеба на гражданке не останется. Главное, чтоб по статье за азартный промысел не привлекли».

Но у Алексея и в мыслях не было, чтобы промышлять карточной игрой. Нет, он будет жить честным трудом. Вернется на родной завод, выучится, станет инженером. Потом у них с Ниной родятся детки. И будут они жить долго и счастливо. Впрочем, можно ли загадывать? Вон Жора с женою загадали – и что? Только и осталось, что страдать мужику.

Жаков любил Бортника, потому ни разу не упрекнул его за то, что тот когда-то не смог спасти своих близких. «Видно, такая была обстановка, когда человек не в силах был что-то сделать», – мысленно оправдывал он его. Конечно, сам бы Алексей никогда не оставил любимую женщину в беде. Тем более своих детей. Правда, детишек у него покуда нет – о них они с Ниной только мечтают. Ведь скоро будет десять лет, как они женаты, но пока тишина… Нина-то, как оказалось, в сорок первом на фронт беременной ушла. И никому ничего не сказала, а то бы не взяли… А тут контузия, выкидыш… Теперь бы ей полечиться, но кто отпустит?.. Но ничего, скоро ее демобилизуют, и уж тогда Алексей сам отвезет ее на курорт. На самый лучший! Пусть его героиня придет в себя после всего, что ей пришлось пережить. Ведь столько лиха хватила! Однако никогда не пожаловалась на судьбу. Так и несет в себе терпеливо все эти годы как неизлечимый хронический недуг это светлое чувство некоего ожидания.