Ангел Рейха - Анита Мейсон

– Как у тебя дела, Эрнст? – спросила я.

– Замечательно. Знаешь, я думаю, эта проклятая война скоро закончится, – сказал он.

Многие так говорили. Но меня удивило, что это говорит Эрнст.

– Шеф издал указ, согласно которому любой проект, не принесший ощутимых результатов в течение года, аннулируется, – сказал Эрнст. – Следовательно, он не ожидает, что война продлится долго.

– Я останусь без работы!

– Нет, не останешься. Речь идет о долговременных проектах, многие из которых, на мой взгляд, все равно являются бессмысленной тратой средств. Мне дана возможность зарубить кое-какие проекты, которые всегда казались мне дикими, – сказал он. – Некоторые фантазии Мессершмитта, например.

Эрнст смотрел тучей. Он выглядел как человек на грани нервного истощения, а не на вершине успеха.

– Эрнст, – сказала я, – ты не хочешь взять отпуск?

– Вздор! – сказал он и взял шляпу. – Пойдем куда-нибудь. Я не могу оставаться в этой квартире сегодня.

Спускаясь по лестнице, он сказал:

– Тут затевается история с новым секретным истребителем. Не интересуешься?

Он не сказал, какая именно история.

Мессершмитт явился на Лейпцигерштрассе через несколько дней.

– Я пришел, – сказал он Эрнсту, – чтобы узнать, по какой причине вы отменили разработку не только планера моего «Ме-двести шестьдесят два», но и двигателя «Юмо». Возможно, от вашего внимания ускользнуло то обстоятельство, что это принципиально новый двигатель. За ним будущее. Мы занимаем ведущее положение в области данных исследований и должны его сохранить. Генерал, вы можете аннулировать любые контракты, но вы не вправе останавливать работу над реактивным двигателем!

Эрнст, бледный как полотно, сказал:

– Я буду принимать такие меры, какие считаю нужным.

– Я пойду к Мильху.

– Мильх не вправе оспаривать мои решения.

– Тогда я пойду еще к кому-нибудь.

– Пожалуйста. Главнокомандующий дал мне полную свободу действий.

– Вы поставили крест на будущем германской авиации, – заявил Мессершмитт.

– Ни о какой отмене заказа речи не идет, – раздраженно сказал Эрнст. – Я просто приказал приостановить работу над проектом.

– Вы с таким же успехом могли бы выбросить его на помойку. Мы потеряем наши передовые позиции. Позвольте напомнить вам, что идет война.

– Именно поэтому я вынужден поступить так. Нам приходится экономить. Вам известно, – спросил Эрнст, ссылаясь на недавно изобретенную уловку, державшуюся в строгом секрете, – что половина бомб на складах наполнена бетоном?

– И по этой причине самолеты нужно снабжать моторами, работающими на резиновых приводных ремнях?

Эрнст подошел к двери и крикнул своего адъютанта.

– Кофе! – распорядился он. – Крепкий.

Он поставил перед профессором резную африканскую шкатулку, в которой хранил сигареты. Мессершмитт взял сигарету, закурил и прошелся по кабинету, рассматривая рисунки на стенах. Он остановился перед карикатурами. Эрнст был рад, что карикатура с изображением Мессершмитта не вывешена.

– Вы художник, – сказал Мессершмитт. – Я художник. Мы оба занимаемся не своим делом.

– Я летчик, – сказал Эрнст.

Адъютант принес кофе, и профессор сел. Он поставил чашечку на свое костлявое колено и стряхнул пепел в блюдечко.

– Идиотизм ситуации заключается в том, – сказал он, – что «Ме-двести шестьдесят два» может выиграть войну.

– Я не успею к сроку, – сказал Эрнст.

– Похоже, вы уверены, что война не затянется надолго.

– Сколько вам осталось до запуска машины в производство?

– Восемнадцать месяцев.

– Слишком долго. – Эрнст в любом случае не поверил Мессершмитту.

– Вы лишены воображения, – спокойно сказал профессор. – Более того, вы не разбираетесь в самолетах. Я это знаю. Я наблюдал за вами, когда вы рассматривали чертежи, и думал: вот человек, который не понимает, что он видит.

Он поставил чашечку на стол и поднялся с кресла. Вынул из внутреннего кармана блокнот и карандаш, резко раскрыл блокнот на столе Эрнста и принялся рисовать.

– Вот как работает реактивный двигатель.

– Покиньте мой кабинет, – сказал Эрнст.

Не разгибаясь, Мессершмитт поднял голову и посмотрел на него. Пристальный взгляд в упор, направленный снизу вверх, почти испугал Эрнста. Он невольно отшатнулся.

Мессершмитт закрыл блокнот и положил обратно в карман.

– Очень жаль, что наше будущее находится в таких руках, – сказал он. – Что вы собираетесь предпринять дальше? Прекратить разработку новой высотной версии «Бф-сто девять»?

– Конечно, нет.

– «Бф-сто девять» опережал свое время, – сказал Мессершмитт.

– Да. Это отличный самолет.

– «Ме-двести шестьдесят два» – его естественный преемник. До сих пор я ни разу не подводил вас. Позвольте мне продолжить работу, генерал.

– Нет, – сказал Эрнст.

Последовала пауза. Потом профессор взял свое пальто и коротко кивнул.

Эрнст понял, что не может отпустить его так. Он должен сказать что-то напоследок, утешить уязвленное самолюбие.

– Профессор, – сказал он, – вы вносите чрезвычайно важный вклад в дело нашей победы.

– Теперь вы произносите хвалебную речь. Какой смысл?

– В ближайшие несколько месяцев министерство сделает много новых заказов. Краткосрочные проекты, конверсия и тому подобное. У нас с вами широкое поле для совместной работы.

– Сотрудничество предполагает взаимопонимание, – прорычал Мессершмитт.

– Вот именно. Я прошу вас понять мою позицию. Думаю, могу заверить вас, что в будущем, подавая заявки на новые проекты, вы встретите в моем кабинете самый благожелательный прием.

Молчание. Потом они встретились глазами, и у Эрнста возникло ощущение, будто он тонет в холодной ванне, и холодное рукопожатие только усугубило неприятное впечатление.

Эрнст возлагал большие надежды на «грифона». Он заказал самолет Хейнкелю в 1938 году. «Грифон» должен был стать нашим стратегическим бомбардировщиком дальнего действия. Эрнст очень часто и подробно обсуждал проект с доктором Хейнкелем; при помощи этого самолета он рассчитывал реабилитироваться. Он летал на завод при каждой возможности, чтобы проверить, как движется строительство машины.

Один из таких визитов он совершил незадолго до своего разговора с Мессершмиттом.

«Грифон» казался огромным в своем ангаре, похожем на пещеру. Под самой крышей рабочие в комбинезонах сваривали швы фюзеляжа. Искры летели в разные стороны и соскальзывали с округлых стальных боков машины. В ангаре стоял оглушительный шум, невыносимая жара и кипела бурная деятельность. Самолет хранил величественное молчание.