Ангел Рейха - Анита Мейсон

Лихорадочно орудуя взбесившимся рычагом управления, я умудрилась провести «дорнье» над самой вершиной холма, в который он собирался врезаться.

Каким-то чудом, на одном двигателе и практически на одном крыле, мне удалось продержаться в воздухе достаточно долго, чтобы перевалить через холм и приземлиться на первом же ровном участке. С минуту я сидела совершенно неподвижно, слушая, как гудят и погромыхивают на ветру открепившиеся от крыла листы обшивки. Я вынула мятный леденец из бумажного пакетика, который всегда брала с собой на всякий пожарный случай, и закинула его в рот. Потом нашарила в кармане карандаш и, пристроив на колене блокнот, сделала несколько беглых записей.

Позади послышался гул легкого двигателя, и «шторк» Эрнста легко приземлился в двадцати ярдах от меня. Мы вылезли из своих кабин одновременно.

Лицо у него было белее мела. Все еще держась рукой за дверцу кабины, он стоял и просто смотрел на меня немигающим взглядом.

В конце концов, поскольку кто-то должен был нарушить молчание, я сказала:

– Со мной все в порядке, Эрнст. Все в порядке.

Он продолжал стоять неподвижно. Словно это он, а не я только что чудом избежал смерти.

Болезнь Эрнста началась в тот год. Вероятно, для него она являлась единственным выходом из невыносимой ситуации.

Однажды утром он вошел в свой кабинет и увидел, что рабочий стол завален совсем уж неимоверным количеством бумаг. Он истерическим голосом крикнул адъютанта:

– Как вы смеете захламлять мой стол? Тут карандаш положить некуда! Что это за мусор?

– Это накопилось за несколько дней, герр генерал. Вы здесь не появлялись.

– Да, у меня были более важные дела. Уберите все это.

– Герр генерал?…

– Уберите все это.

– Но что мне с этим делать?

– Бог мой, не знаю. Сожгите все к чертовой матери. Что это, кстати?

– Главным образом отчеты, герр генерал. И несколько писем, которые вам нужно подписать.

– Где письма?

Адъютант показал на одну из стопок.

– Хорошо. Это оставьте, а все остальное отнесите Плоху.

Плох разберется со всеми бумагами. Он человек толковый. Эрнст не знал, что бы он делал без Плоха.

Оставшись один, Эрнст безучастным взглядом посмотрел на стопку писем.

В самом низу лежал контракт. Заказ министерства на одну тысячу новых «Ме-210». «Ме-210» являлся усовершенствованной версией неудачного «110-го», столь плохо зарекомендовавшего себя в ходе операции «Орел». Вернее, не являлся. Профессор Мессершмитт взял чертежи у своих конструкторов и просто самолично все перечертил. Это был совершенно новый самолет. Профессор Мессершмитт по-настоящему любил только новые самолеты. Первый «Ме-210» не летал еще ни разу.

Эрнст подписал заказ на тысячу самолетов, экспериментальный образец которых еще даже не поднимался в воздух, и отложил документ в сторону. Он высыпал несколько таблеток в ладонь и проглотил их, запив глотком бренди из фляжки, которую носил в заднем кармане. Он полагал, что Мессершмитт знает, что делает, и в свете сложившихся между ними отношений только на эту мысль ему и оставалось полагаться. Но временами Эрнст испытывал приступы приятного возбуждения и упоительного головокружения, словно катался на ярмарочной карусели, и плевать хотел на все. Ибо разве это была не ярмарка? Куда ни глянь, повсюду вокруг сверкали яркие огни, звучала жизнерадостная механическая музыка, мелькали гротескные персонажи в грубо намалеванных масках и свершалось бесконечное триумфальное движение по кругу.

В конце весны Эрнста вызвали к Толстяку в Прусское министерство.

Толстяк был мрачен. Он кивком указал Эрнсту на кресло в дальнем конце своего огромного стола. Не предложил Эрнсту сигарету, сигару или бокал вина и не стал заводить разговоров о тактике воздушного боя в Мировой войне. Он сразу приступил к делу.

– Мне нужны конкретные цифры. Данные по производству истребителей и бомбардировщиков за последние три месяца и надежный прогноз до конца года.

У Эрнста мгновенно промокла рубашка от пота, и давно знакомая боль запульсировала в ушах.

Спустя несколько мгновений Толстяк отщелкнул большим пальцем крышку шкатулки с турецкими сигаретами и подтолкнул ее к Эрнсту. Откинулся на спинку кресла: прямо Юпитер – встревоженный, но по-прежнему величественный в своем увешанном медалями мундире.

– Послушайте, дружище, вы ставите меня в затруднительное положение. Адольф хочет получить ответы на некоторые вопросы. Я вызываю вас и спрашиваю, сколько бомбардировщиков сойдет с заводских конвейеров в ближайшие полгода. Вы мне называете цифру, звучащую вполне удовлетворительно, и я повторяю ее Адольфу. А через шесть месяцев ожидаю увидеть обещанные бомбардировщики, но не вижу. Почему? Вы ничего объяснить не можете. Придумываете какие-то запутанные отговорки, которые не удовлетворили бы даже монахиню из монастыря непорочного зачатия.

Он устремил глаза на Эрнста. Во взгляде читались гнев, холодность, недоумение, бесконечное удовольствие от возможности причинять страдания ближним и сожаление, что такое приходится делать.

– Так не пойдет, – сказал Толстяк. – Это не лезет ни в какие ворота. И так мы не выиграем кровавую войну. Между прочим, да будет вам известно, через несколько недель мы начнем вторжение в Россию.

Эрнст уронил сигарету на ковер и торопливо нагнулся, чтобы подобрать ее. Потом несколько мгновений сидел неподвижно, стараясь собраться с мыслями.

Толстяк вертел в руках одну из своих моделей самолетов. Золотые перстни с бриллиантами и рубинами сверкали на его пальцах.

– Может, вы скажете, какие у вас проблемы с производством? – спросил он.

– Мы скоро решим все проблемы, – услышал Эрнст свой голос. Он сам не знал, откуда у него появилась способность увертываться от вопросов, давать туманные ответы и сочинять на ходу. Она зародилась в стенах министерства и поселилась в душе Эрнста. Но она не бездействовала, она опустошала душу.

Толстяк пресек дальнейшие речи Эрнста резким взмахом руки.

– В настоящий момент мы имеем в два раза меньше истребителей, чем нужно, единственно потому, что вы сократили производство практически всех машин, отдав предпочтение двум самолетам Мессершмитта, которые оба не входят в наши планы. В настоящий момент мы имеем в два раза меньше бомбардировщиков, чем нужно, единственно потому, что до сих пор – уму непостижимо! – остаются нерешенными проблемы с «Ю-восемьдесят восемь», а вы приостанавливаете выпуск проверенного самолета, чтобы начать производство вашего нового дальнего бомбардировщика, «грифона», – и, черт меня подери, с ним тоже, такое впечатление, не все в порядке!

– Обычные проблемы становления, – хмуро сказал Эрнст.

– Я так не думаю, – сказал Толстяк. – Этот самолет просто курам на смех.