Первая командировка - Василий Ардаматский

— Не прост. С одной стороны, рядом портреты Гитлера и погибшего на фронте их сына, а с другой — не терпит Геббельса, выключил приемник при первых же словах его речи. Объяснил, что ему сейчас трудно слушать длинные речи. Ироничен и к Герингу. Однако он послан партией в главное интендантство, чтобы искоренить там коррупцию и бестолковость... Весьма не глуп, немного сентиментален, хороший семьянин, оставшегося сына всеми способами спасает от войны, у него на этот счет есть своя теория — где человек во время войны становится в меньшей степени мишенью. Он даже меня пообещал устроить где-нибудь в тылу.

— Любопытно... любопытно... — кивал головой Незнакомец. — Если б вы знали, как мне хотелось бы сейчас находиться в Германии и наблюдать весь процесс национальной катастрофы! Последний раз я был там в течение года вплоть до начала войны. Между прочим, мой заброс туда был осуществлен отсюда — я уехал из Лиепаи вместе с немцами, репатриировавшимися в Германию, на родину. А там я осел во Франкфурте-на-Одере, так что через меня шел весь поток войск, направлявшийся к нашей границе. Так вот тогда таких немцев, как ваш Килингер, в Германии я не нашел бы днем с огнем. Все поголовно были в тяжелом угаре от побед в Европе. Обедая с французским вином, поднимали тост «за Францию на немецком столе».

А уже зимой стали появляться прозревшие. Никогда не забуду, как летом сорок второго года в одну франкфуртскую пивнушку забрел инвалид — слепой солдат и стал всем рассказывать, как он ослеп в тот день, когда увидел Москву. Все от него шарахаются, а он — свое. И главное — непонятно, шутит он или издевается... Они же все помнили газеты с заголовками На всю страницу «Солдаты фюрера видят Москву». Даже песню об этом сочинили. Только Россия стала для немцев тиглем, где переплавляются все их идеалы и надежды. И даже этот твой молодой крысенок-гестаповец Вальрозе и его папаша жар тигля уже почувствовали...

— Раз уж вы о нем вспомнили, какое мне указание насчет контактов с ними?

Неизвестный рассмеялся:

— Иван Николаевич просил сказать вам так: несмотря на выговор за Берлин, контакты с Вальрозе поддерживать. Узнай у своего крысенка — только точно, — какая должность у его папаши.

Так они разговаривали до позднего вечера. Рудзит уже давно вернулся с улицы, поворчав, что «даже кошки спят», не отцепляя протеза, неловко улегся на постели и вскоре мирно захрапел. Самарин не уставал удивляться умению Незнакомца отрешиться от того, что ему предстояло, возможно, уже завтра, и спокойно разговаривать о совершенно другом. А его мозг цепко держал то завтрашнее. Вот и сейчас у него возник вопрос:

— А что, если они уже сейчас обнаружили, что доллары фальшивые?

— Это им не по силам и не в их здешних возможностях, когда они просто не могут обратиться к специалистам. Кроме того, эти доллары, изготовленные в Берлине — кстати заметить, великолепно — с целью подрыва американской валюты, распространены по всему миру и, вполне естественно, могли попасть в руки немецких коммерсантов. — Неизвестный помолчал, глядя на спящего Рудзита, затем сказал тихо: — Слабо́ гестапо иметь такие кадры. А? Но спать надо и нам. Я ночую здесь. Пошли, я провожу вас до улицы. Узнавайте, когда они нас примут, но встретите вы меня на вокзале послезавтра в десять тридцать пять утра, я приеду с кенигсбергским поездом. Хорошо бы, если бы вместе с вами меня встречал и ваш крысенок. Понимаете? Но так как я приезжаю всего на один день, встречу с клиентами надо назначить на послезавтра же вечером.

Не выходя из-под арки ворот, они остановились, и Незнакомец оказал:

— Забыл вам представиться — Павел Владимирович. Пока... — Он крепко пожал Самарину руку.

Павел Владимирович всей правды о цели своего приезда в Ригу Самарину не сказал. Дело в том, что с момента, когда стало ясно, какой товар продают гестаповцы, в Центре занялись тщательным обдумыванием этой ситуации и пришли к выводу, что после сделки гестаповцы, так или иначе, Самарина должны устранить. Они могли это сделать и в момент завершения сделки. Самарин об этой грозящей ему опасности не сообщал, но не боялся ли он, что Центр расценит это как его трусость. И было принято решение вывести Самарина из-под удара, и сделать это так, чтобы он мог продолжать свою работу в Риге. И заодно отправить на тот свет двух матерых гестаповских бандитов. Это было поручено Павлу Владимировичу, никто другой, как он — настоящий немец, не мог достоверно сыграть роль отца Самарина.

Буквально на другой же день он самолетом был доставлен к границе Латвии, а оттуда партизаны перебросили его в Ригу. Об истинной своей задаче Павел Владимирович не должен был говорить Самарину, чтобы не вызвать у него мысль, что у Центра сложилось впечатление, будто сам он в обстановке разобраться не смог, — ведь ему предстояло продолжать работу.