Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

в Новосибирске. Маруся как раз институт закончила. Мы полны сил, спортивные, жизнерадостные... Спортом сильно увлекались. Зимой постоянно на лыжах, летом — плавание, по утрам бегали всей семьей, мне тридцать восемь, жене тридцать четыре, старшей десять, младшей восемь. Наш Новосибирск стремительно рос, каждый год население увеличивалось. А стадионы! Каждый год новые стадионы — «Спартак», «Динамо», «Сибметаллстрой», имени Менжинского. Два лыжных трамплина — «Динамо» учебный на десять метров и «Динамо» спортивный на двадцать. Спортплощадки! Одна — левобережной ТЭЦ, другая — института марксизма-ленинизма, третья — мясокомбината. На Оби две станции — водная и воднолыжная. Я летом знаешь как на водных лыжах — о-го-го! Красавчик! Двадцать четыре стрелковых тира. Я из них не вылезал. Как пойду сшибать мишени, не хватало призовых кукол. Стреляю превосходно. Тирщики при виде меня спешили объявить перерыв, да не всякий раз получалось. Однажды целых пять кукол и два мишки. Куклы две отдал дочкам, а остальное — шли и всем встречным девочкам дарили. А дети по природе жадные: «Зачем другим раздавать?» А я: «Без разговоров, а то и у вас отберу!» И заставлял их самих вручать другим детям. Потом они поняли, что это хорошо и приятно — с другими людьми делиться. А сколько ледяных катков! Загибай пальцы: на «Сибметаллстрое» — раз, при заводе «Труд» — два, на водной станции «Крайсовпрофа» — три, в саду «Свобода» — четыре, на стадионе Горсовета самый большой — пять. А если еще маленькие брать, то пальцев рук и ног не хватит. Мы все больше по лыжам специализировались, далеко от города уходили и назад возвращались усталые. Но и на коньках катались отменно.

— Я тоже коньки любил, — признался Артамонов. — На катке и с Зиной познакомились.

— С Зиной?

— Было дело. — Шеф-повар глубоко вдохнул и широко выдохнул. — Как раз в тридцать пятом. Январь. Дней через пять после встречи Нового года. В Детском парке, бывшем Юсуповском. Бывал там?

— Я вообще, к своему стыду, ни разу в Ленинграде не был, — виновато заморгал глазами главный интендант РККА.

— О, это великий парк. В тридцать пятом я уже там работал в сосисочной. Изготавливал сосиски собственного рецепта. Будут необходимые ингредиенты, я непременно приготовлю. О, это особенные сосиски! Арбузовские.

— Представь себе, — перебил шеф-повара главный интендант, — хорошо помню, что у нас в Новосибирске тоже в тридцать пятом стали особо вкусные сосиски изготавливать, и я их для СибВО в огромном количестве закупал. А младшая дочка Гелечка придумала для них прощаться.

— Это как?

— Сосиски были маленькие, с палец величиной. Положишь девочкам по три-четыре штучки, Ната без сюрпризов ест, а Геля накалывала одну сосиску на вилку и говорила: «Прощайтесь, больше не увидитесь». И заставляла наколотую с другими сосисками прощаться, целоваться, а потом съедала. Оставалось две. Снова печальное прощание. Оставалась одна. Эта уже поскорее в рот просилась — настолько ей невмоготу было жить на тарелке в одиночестве. Геля ее жалела: «Бедненькая! Сейчас я тебя к подружкам отправлю». А однажды прочувствовалась и не стала есть, заплакала: «Не могу, жалко их!»

— Да, смешно, — равнодушно отозвался Василий Артамонович из глубины своего заветного воспоминания и продолжил: — Каток бывшего Юсуповского парка — колыбель русского фигурного катания. Там даже чемпионаты мира устраивались, не говоря уже о чемпионатах России. Помнишь, Петр Чернышов? Ну как же! Главный инженер Ленинградского металлозавода и одновременно знаменитый фигурист, чемпион СССР в одиночном мужском катании. Как раз на катке в Юсуповском парке второе золото завоевал. Правда, не в тридцать пятом, чуть позже. Но это не важно. Короче говоря, место знаменитое. И трест «Ленглавресторан» открыл там точки питания — бутербродную, бубличную, пирожковую, еще несколько, в том числе и мою сосисочную. О ней очень быстро распространилась слава. Узнали, что я Арбузов, даже вошло в обиход говорить: «Пойдем в Детский парк на каток, заодно к Арбузову заглянем». К своим особым сосискам я подавал десять сортов пива, включая три собственного пивоварения, и в мой ларек очереди выстраивались. Что ты! Приятно вспоминать! От треста мне выдали почетный значок «Ленглавресторан — Сталинский трест» за номером сто пятьдесят один. Когда освободят Ленинград, непременно покажу.

— Хорошо, что ты под блокаду не попал, — вставил слово Драчёв.

— Я в первый день войны пошел добровольцем на фронт записываться, — сказал Арбузов. — Хороший повар на войне на вес золота. Как меня с Ленинградского фронта в Московский военный округ перебросили — особая история. Сейчас о другом. — Он замолчал.

— О Зине, — сдвинул его с молчания Павел Иванович.

— Да, о Зине, — вздохнул Василий Артамонович. — Однажды в первых числах января тридцать шестого я оставил помощников управляться с ларьком и решил полчасика на коньках покататься. И мы с ней буквально врезались друг в друга. Сшиблись! Волосы рыжие, буквально огненные. Берет из сине-зеленых шотландок и с красным помпоном. Глаза — два изумруда. Я влюбился в одночасье. Она ушибла коленку, и, хотя сама была виновата, я принял вину на себя, повел в свою сосисочную угощать. «А, — говорит, — вы, что ли, тот самый Арбузов и есть?» — «Так точно, я и есть, извольте сосисочку съесть», — отвечаю я. Это только так принято говорить, мол, путь к сердцу мужчины лежит через желудок. У женщины та же тропа. Только у женщины она сопровождается говорильней, ибо женщина, как говорится, любит ушами.

— Это я прекрасно знаю. Помню, как свою Марусю охмурял, — засмеялся главный интендант Красной армии.

— Вот и я тоже, — кивнул шеф-повар. — Вспомнилось, как жена меня обидно променяла на крупного деятеля индустрии, а сын с ней увязался, предал меня. И давай им назло шпарить напропалую. Язык-то у меня изящно подвешен. Слово за слово, и на третьем свидании крепость пала к моим ногам. Только представь, я, сосисочник, в ее глазах превратился чуть ли не в киноартиста. К тому же после Франции довольно сносно шпарю по-французски, а она просто обмирала при звуках французской речи. И мы стали встречаться... Я жил в одной из комнат бывшей квартиры Римского-Корсакова, превращенной в коммуналку. И беспардонно врал Зине, что именно в этой комнате находился кабинет, в котором великий композитор написал «Царя Салтана», «Садко» и все свои остальные оперы. Она верила. Называла меня Дон Базилио, как в «Севильском цирюльнике» у Россини, а я ее в ответ Зина-Розина. И просто Розина. Мы