Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

— Остроумно.

— Что ты, она была очень остроумная. Даже в интимной сфере: «Смотри, какой у нас тут зверь голодный, воспрянул род людской, надо его покормить, а то всех перекусает. Иди, зверь, покушай». На самом деле, это она была на любовном фронте ненасытная. И это меня еще больше влюбляло в нее. Я был счастлив, как никто. До определенного момента. Вскоре, где-то в марте, выяснилось, что она замужем, сыну девять, дочери шесть. Муж служит в штабе ЛенВО, хороший человек, достойный гражданин общества, часто бывает в командировках, и тогда-то как раз она имеет возможность приходить ко мне на эти наши уроки музыки...

— Но ведь это... Не сказать, что очень хорошо, — мягко выразился честный Павел Иванович.

— Да это просто очень плохо! — воскликнул Василий Артамонович. — Но, во-первых, я не сразу узнал, что она замужем и двое детей. А когда узнал, то, конечно, дал себе отчет, что поступаю подло.

— Наверное, надо было мгновенно дать от ворот поворот...

— Наверное. Но я смалодушничал. Я сильно полюбил Зину и не имел сил так вот взять и расстаться с ней. Мы продолжали тайно встречаться.

— Любовный треугольник... — с укором вздохнул Драчёв.

— Да уж, он самый, — с печалью вздохнул Арбузов. — Но выглядит он смешно лишь в анекдотах. «Муж возвращается из командировки...» На самом деле это ад. Причем ад для любовника. Муж ничего не знает, жена спит с мужем и встречается с любовником, а любовник... Ему достается пить горькую чашу. Если он равнодушен к любовнице и встречается с ней только ради удовлетворения похоти, то его все устраивает. Особенно когда в двадцатые годы имела хождение теория стакана воды. Но я любил Зину и, когда муж возвращался из командировок и я знал, что в такой-то час она... Ну, ты понимаешь. Меня жгло так, будто я шашлык на углях. А если точнее, то сосиска по-арбузовски. Ведь я свои знаменитые сосиски на углях поджаривал. В них какой главный секрет — вымачивание в особом рассоле. Потом только две минуты на углях с одной стороны и две минуты с другой. Сосиска готова. И она получается сочная, брызжет во все стороны горячим соком. Но в такие ночи, когда Зина была с мужем, меня жарило не две и не пять минут, а часами. Я вертелся на углях ревности так, что поутру странно было видеть себя в зеркале не обугленным.

— Меня, к счастью, судьба миловала, — посочувствовал интендант.

— А меня всю жизнь бьет! — воскликнул повар и нервно рассмеялся. — Но представь себе, дорогой Павел Иванович, сейчас я вспоминаю это со смехом. И после того как все разрешилось, недолго страдал. Сумел на все посмотреть сатирически.

— Как же все разрешилось?

— Будешь смеяться, но опять с помощью сосисок.

— То есть?

— Роман с Зиной у меня начался в январе, а осенью того же тридцать пятого все и закончилось. Вообрази, она явилась в мою сосисочную вместе с мужем и детьми, на моих глазах изображала сильнейшую любовь к своему семейству, а на меня бросала такие особые взгляды. Мол, мы-то все знаем, а эти дурачки даже не догадываются.

— Это нехорошо, — снова дал мягкую оценку интендант.

— Это вообще подло! — воскликнул повар. — В тот день я сильно разочаровался в предмете своей любви и решил все оборвать. Но когда она в очередной раз явилась ко мне домой, не смог. Ее рыжая красота действовала на меня завораживающе. Потом она снова явилась со всем семейством: «Ваши колбаски всем так понравились!» И мне захотелось подсыпать в свои сосиски яду всем четверым.

— Это уже... — пробормотал Павел Иванович.

— Это уже сумасшествие, — договорил за него Василий Артамонович. — А уходя, она мне: «Дон Базилио, завтра Фигаро отправляется в командировку, и ваша Розина сможет вас навестить». И я вдруг увидел всю пошлость наших отношений. «Простите, — говорю, — не знаю, о чем речь». — «В каком смысле?» — «А в таком, что я вообще не знаю, кто вы такая!» — сказал я с надрывом, как у Достоевского. «Вот как? — удивилась она. — Ну, тогда прощайте». И, дернув плечиком, удалилась.

— Это ты правильно поступил, — похвалил Павел Иванович.

— Не спеши меня воспевать, — возразил Василий Артамонович. — Да, в тот день я поклялся, что все кончено. Мне стали вспоминаться разные пошлые моменты. Например, как она говорила, что моя собственная колбаска такая же горячая, как те, что я готовлю. Но те — для публики, а моя личная принадлежит только ей. Раньше мне это казалось остроумным, а теперь от подобного сравнения тошнило.

— Да уж...

— Да уж, да уж, товарищ генерал-майор. У тебя в жизни все было чисто, честно... Кстати, как хорошо в русском языке эти два слова похожи — «чистота» и «честность».

— Это ты верно заметил.

— А еще чеснок. Не смейся. Он все вредные бактерии убивает. Я, как повар, имею право чеснок возвеличивать. При правильном использовании этот продукт незаменим. Но надо знать, сколько и в какое время приготовления какого блюда его нужно добавлять. Так вот, тогда мне казалось, что все в жизни — будто когда чеснока слишком много съешь: от всего тошнило, все вызывало душевную изжогу. Мне не хотелось больше уроков музыки, и в то же время я страдал, тосковал по Зине-Розине.

— Надеюсь, ты сумел это преодолеть?

— Увы, мой дорогой генерал, нет.

— Как же так?!

— Вновь наступила зима, открылся каток, и моя огненно-рыжая разбойница вновь появилась. Как и все посетители, прямо в коньках заехала в мою сосисочную, заказала сосиски и пиво по-арбузовски. А улучив момент, стала мне нашептывать: «Дон Базилио, я больше не могу без уроков музыки!»

— Забавно, что я когда-то сравнивал себя с Фигаро, а жену с Сюзанной, а у вас были другие персонажи того же Бомарше, — усмехнулся Павел Иванович.

— У нас с тобой много близких попаданий, — согласился Василий Артамонович. — Но не совпадений. В чем-то мы даже антиподы.

— Но при этом родственные души.

— В чем-то.

— И что же, ты снова подпал под ее чары?

— Увы, мой дорогой Фигаро. Наши