Ангелы Суджи - Владимир Дмитриевич Пронский

‒ Помогите ей смастерить «флаг» и проводите до околицы! ‒ приказал лейтенант подвернувшемуся бойцу.

‒ Зря вы её отпускаете. В лесополосе не поймут вашего жеста. За нашу посчитают, хотя и говорила она по-украински. Они все, когда надо, прикидываются хохлами, а когда надо ‒ все по-русски лопочут лучше нашего.

‒ И что же мне с ней надо было делать?

‒ Вам виднее… ‒ хмыкнул Силантьев. Он был явно недоволен поведением лейтенанта, хотя спорить и доказывать ничего не стал, а Харук знал: прикажи он ему замолчать ‒ сразу замолчит и сделает невинный вид.

А это более всего не понравилось лейтенанту.

42

Когда Марьяна в сопровождении бойца ушла, Харук собрал сержантов и прямо сказал им:

‒ Готовьтесь к атаке. По данным воздушной разведки, нацисты окапываются вдоль лесополосы, к ним прибывает подкрепление, так что у нас будет весело.

‒ Но и нам есть чем ответить, ‒ сказал Силантьев, ‒ три АГСа подвезли.

‒ Это ли мне не знать, сержант, ‒ сказал Харук, интонацией напомнив о необходимой субординации.

‒ Сейчас их заглубляем, маскируем ‒ очень вовремя их доставили, в ближнем бою очень эффективны, ‒ продолжал гнуть своё Силантьев.

‒ Приказываю окопаться, пока есть время, ‒ твёрдо сказал Харук, не обращая внимания на Силантьева. ‒ Пригодятся окопы в дальнейшем или не пригодятся ‒ это другой вопрос. Но уж лучше, чтобы не пригодились, но, думаю, что этого не случится, если перед нами село Перевалово, и противнику не с руки оставлять подступы к нему открытыми. Так что ‒ за работу.

В оставленных блиндажах и окопах, в ближайших дворах набрали лопат, кое у кого имелись и сапёрные лопатки, и выдвинулись на противоположную окраину, за которой примерно в километре зеленела лесопосадка. Не забывали и о флангах. А если учесть, что с севера окопы уже имелись, да с блиндажами, то вскоре деревня будет похожа на мини-крепость. Как уж будут выглядеть окопы на самом деле ‒ бог весть, но при любой атаке или налёте будет хоть какое-то спасение.

Земляков копал вместе со всеми, и ему, и всем хорошо была видна Марьяна, шагавшая к лесополосе и размахивавшая древком с «флагом». Шла, несмотря на годы, шустро, чуть ли не бежала от чем-то не понравившихся российских солдат, в какой-то момент она остановилась, чтобы поправить сбившийся стяг, и в этот момент из лесополосы прозвучал одиночный выстрел снайперской винтовки. Марьяна упала на луговину, некоторое время удерживая стяг в руках, но очень скоро он опустился.

Многие из бойцов безмолвно наблюдали за этой картиной, пока кто-то не сказал:

‒ Ну, и звери!

Сержант Силантьев напомнил:

‒ Лишний раз убедились, с кем мы имеем дело.

Никто более не стал комментировать: молча копали и копали. Когда появился лейтенант Харук, Силантьев сказал ему:

‒ Зря мы отправили женщину. Её свои же застрелили, чтобы, видимо, под ногами не мешалась.

‒ А что с ней было делать? Это её выбор.

‒ Так ведь всё равно жалко.

‒ Сержант, давайте оставим этот разговор. Нам посылают подкрепление и, думаю, это неспроста. Командование не желает оставлять эту деревню, расположенную весьма удачно: на возвышенности, ручей в низине. Видимо, здесь готовится остриё для дальнейшего наступления на Перевалово.

‒ В любом случае по-нашему не будет. Наше дело исполнять приказы, а то, что помощь прибудет, это и к лучшему. Как говорится: двое-трое ‒ не как один, сани отнимут ‒ мы лошадь не дадим. Тогда вместе с окопами надо и блиндажи строить, пока дроны не расчухали наши замыслы. Они всегда появляются там, где возникают люди.

‒ Это предусмотрено. Пришлют несколько дробовиков. Выявите, кто из бойцов знаком с охотой, вот пускай здесь поохотятся.

Подкрепление прибыло среди белого дня на нескольких «Уралах», но остановились они не у самой деревни, а на отдалении и вразнобой, чтобы меньше привлекать внимание. И бойцы, поспешно десантировавшись с машин, проникали в деревню не гурьбой, а мелкими группами. Не прошло и получаса, как все они приступили к рытью окопов, устройству блиндажей. А чтобы защититься от активировавшихся дронов, по периметру расставили стрелков с охотничьими ружьями, и те вскоре начали их использовать, когда слишком наглые дроны стремились подлетать к бойцам на опасную для них близость. Когда сбили несколько, они поднялись выше, но и там их доставали ружейной картечью, из автоматов. Так что на их количество ответили своим количеством, и у них сразу пропала наглость, обычная при свободном поиске, когда они настигают одинокую машину или человека и начинают потешаться. А здесь дали по зубам, и они врассыпную.

Всё это хорошо, но они такой отпор просто так не простят, и наверняка скоро ударят артой, а для этого надо быстрее, как можно быстрее закапываться. Успели ли к начавшемуся вскоре артобстрелу, не понять, но в любом случае их усилия не пропали. При первых разрывах все упали на дно окопов, пока неглубоких, но это спасло от ранений, а то и от чего похуже.

Земляков оказался на дне окопа вместе со всеми, даже и не окопа, а заглубления, ниши, в которой не так-то просто поразить кого бы то ни было. Нырнул в окоп, полшага в сторону, прижался к грунту, и ты уже прикрыт почти со всех сторон. И только прямое попадание может показаться неприятным, но это ощущение будет недолгим и последним в жизни. Правда, об этом лучше не думать, а думать о чём-нибудь другом. У Землякова не выходила из памяти местная женщина, не пожелавшая переходить на нашу сторону. «Что ж, это её право, её выбор, ‒ думал он, ‒ тем более что у неё были ‒ теперь были ‒ дочь и сноха. Так что её понять можно, нельзя понять другое: как у нацистов хватило «мужества» застрелить женщину, шедшую к ним как к своим, и самодельный флаг помогал обратить внимание, что идёт гражданская женщина, украинка, без оружия, идёт за помощью и пониманием, и вместо того, чтобы подобающе встретить ‒ встретили пулей. И как расчётливо расправились. Видимо, с самого начала снайпер наблюдал за ней через окуляр прицела винтовки, имел возможность сто раз доложить, сто раз получить указание, и что ‒ все эти разы звучал приказ на уничтожение?! Неужели не нашлось какого-то иного приказа ‒ любого, спасавшего ей жизнь. Значит, не нашлось. Значит, символика флага не понравилась. Вот был бы национальных цветов, тогда кто-нибудь озадачился, и, глядишь, отдал