Ангелы Суджи - Владимир Дмитриевич Пронский

противника ‒ и удалился, видимо посчитав его за двухсотого, но когда раздался взрыв по ту сторону развалин, то Сергей понял, что несколько секунд назад представлял для дрона неподвижную и стопроцентную цель. А что: подлетел, сбросил мину ‒ и нет более Землякова. Словно и не было никогда. И голову кольнула мысль о том, какое всё-таки мгновение отделяет жизнь от смерти и смерть от жизни. Действительно ‒ миг.

Стрельба на флангах закончилась, а он всё лежал и лежал, и было тяжело подниматься, представив неподалёку лежащего Макарикова. Лишь подумалось: «Где Громов, где Жуликов, где все?». Никто ему не мог ответить, а когда он увидел приближавшегося сержанта, то встал, доложил:

‒ Два двухсотых противника и один наш! ‒ и указал на Макарикова.

‒ Кто его?

‒ Из развалин какой-то недобиток. Пошли с Романом на штурм, вроде бы всё зачистили, но потом расслабились, он пошёл проверить огневую точку, а ему навстречу выстрел. Ну, и опрокинулся наш Макар. Пришлось за него отомстить ‒ оставшегося в развалине нациста зачистил.

‒ А с той стороны фермы из соседнего взвода бойца задвухсотили сбросом мины с дрона, а второго легко ранило в руку.

‒ Видел я этот дрон, надо мной пролетал, видимо, посчитал за убитого, а я даже сначала подумал, что это наш. А вот как вышло.

‒ А на флангах, как мы и предполагали, бросились в разные стороны: на правом двое, на левом трое, а шестого, сидевшего в кустах, взяли в плен. Сам поднял руки.

‒ Поднял не поднял ‒ мне без разницы, а Макарикова нет и никогда больше не будет. Это как понимать?

‒ Как хочешь, так и понимай. Это война, а не детская войнушка.

‒ Только привыкнуть к ней невозможно.

‒ А ты и не привыкай. Воюй себе и воюй. Скоро праздничное перемирие будет, а за ним когда-нибудь и наша Победа придёт!

‒ Ну, спасибо, сержант, обрадовал!

‒ Слыхал о таком?

‒ Слыхал, слыхал ‒ ещё дома. Более всего жена обрадовалась. Будет оно или не будет ‒ не факт, а воевать всё равно надо.

‒ С нашей стороны обязательно будет, а там посмотрим. Для чего мы все здесь тогда? А что, так и получается: вернулся Земляков и взяли село, которое две недели не могли до конца взять. Осталось окончательно зачистить его, и Силантьеву можно будет докладывать наверх.

40

«Что ни говори, а эта Степановка останется в памяти, ‒ подумал Земляков. ‒ Только для меня, не знающего всего, что здесь происходило ранее, оно запомнится лишь гибелью Макарикова, которой могло не случиться, будь он чуток осмотрительнее. Теперь тужи, не тужи, а человека нет. А нам здесь успокаиваться рано, а пока будем ждать прилётов, потому что враги просто так не смирятся с потерей села».

И прилёты не заставили себя ждать. При первых разрывах обе группы заскочили в частные дома, кое-где уцелевшие, где можно укрыться. Уж насколько надёжно ‒ другой вопрос, но хоть какое-то спасение попытаться найти от осколков, хотя от прямого попадания даже не спасут кирпичные стены. А перед эти они оставили развалины ферм, вынесли тело Макарикова и положили его около стены одного из домов. Надо было ждать эвакуационной машины, но было ясно, что при артобстреле ждать её бесполезно, как и им самим заниматься окончательной зачисткой. Лучшим вариантом могла быть смена позиций, но затевать что-то на ночь глядя не имело смысла, и ночевать в ближайшей лесополосе ‒ не вариант. Здесь какие-никакие, а всё-таки стены, и окружающая обстановка более или менее ясна. Поэтому от добра ‒ добра не ищут.

Когда обстрел закончился, появились вражеские дроны. Они летали на малой высоте вдоль сельских улиц, пытаясь обнаружить замаскировавшихся бойцов Силантьева, и по ним даже не стреляли, чтобы не выдать своего местоположения. В одном из домов Силантьев столкнулся с Земляковым, о котором знал, что тот вернулся после госпиталя и отпуска, даже коротко виделся с ним, а переговорить с теперь уже ветераном возможности не появлялось. И вот теперь сиди в чужом доме и разговор веди ‒ никто не мешает; на пролетавшие дроны уже никто не обращал внимания, как и на то, что они бесцельно сбрасывали гранаты, видимо, только затем, чтобы не тащить их назад.

‒ Сергей, а я как узнал, что ты вернулся и, не поверишь, уверенность появилась ‒ и в самом себе, и в других. Ну, думаю, старая гвардия собирается! Сразу на душе посветлело. Мы ведь все, кто не был ранен в Щербаткине, тоже оказались в госпитале, но в другом, чем вы, всё терапевтическое отделение забили нами ‒ трубочистами, как нас там называли. Никто не хотел оставаться, но две недели всё-таки промариновали. Капельницы ставили, ингаляцию делали, таблетками пичкали, в резиновый мяч дышали ‒ лёгкие разрабатывали. Уж помогло это всё или нет ‒ бог весть. Кого-то потом на фронт вернули, кого в санаторий направили.

‒ И нам тоже ингаляцию делали. Мне лично помогло. Кашлять стал меньше, хотя кашель до сего дня нет-нет да возвращается. Прокашляешься, харкнешь ‒ и полегче становится. А кроме кашля никаких иных признаков последствий тогдашних мучений нет.

‒ Как дома-то, всё нормально?

‒ Нормально. Жена работает, сын учится, поле посеяли.

‒ У тебя и поле есть?

‒ А как же. Я ‒ фермер, правда, начинающий, а оттого безденежный, но не это главное. Главное ‒ поле пшеницы зеленеет, набирается сил. Теперь надо молиться, чтобы погода не испортила урожай. А то, как в прошлом году, засуха начнётся ‒ тогда и урожая не видать. И на кого жаловаться ‒ не знаешь. Ну, не на Бога же?!

Земляков мог рассказывать о пшенице бесконечно, но в какой-то момент Сергей понял, что переборщил со своим полем, и спросил у Ярослава:

‒ У тебя-то как дома дела?

‒ А что у меня. Как у всех: детишки растут, жена недовольство высказывает, что, мол, бросил их, обещал служить около дома, а оказался неизвестно где.

‒ Про госпиталь-то сказал?

‒ Не стал. Тогда надо бы рассказать и о трубе, и многом другом, о чём ей знать необязательно. Меньше знает, спокойнее спит.

‒ Нам-то здесь что дальше делать?

‒ Ждать приказа на дальнейшее наступление ‒ очередное село на очереди, вернее деревня Мокня, если судить по карте, а завтра сюда зайдут росгвардейцы ‒ блокпосты поставят. Так что всё по плану идёт, хотя неизвестно, как повлияет объявленное праздничное перемирие,