Кольцо Луизы - Николай Вирта

Они сидели на веранде дома Клеменса, откуда до Бранденбургских ворот и башен Рейхстага, казалось, рукой подать — так хрустально чист был октябрьский воздух в Берлине в тот день. Липы усеяли площадку перед домом опавшими листьями. Пламенели клены, а дубы, еще сохранившие свежесть зелени, раскинули могучие ветви над верандой. Непрекращающийся гул огромного города едва доносился сюда, хотя дом стоял почти в центре Берлина. Было прохладно, но солнечные лучи, проникая через стекла окон, согревали веранду.

— Слушайте, Клеменс, — начал Тиссен, — вам знакомо слово «благодарность»?

Клеменс пожал плечами.

— Помилуйте, кому оно незнакомо?

Например, Герману Герингу, — вырвалось со злостью у Тиссена, — Да, я понимаю, в деловом мире благодарность — понятие относительное. Но элементарное, хотя бы элементарное чувство должно быть присуще человеку?

Клеменс молчал, попыхивая сигарой. Синеватый дымок относило в открытое окно.

— Скажу по секрету. Было время, когда я, слышите, я лично из своего кармана платил по счетам этого молодчика. Я содержал квартиру Геринга и его шофера. Моим подарком ему на свадьбу было полотно Рубенса, за которое американцы давали мне миллион долларов. Я купил у вас его новой жене Зоннеман диадему за двести восемьдесят две тысячи марок…

— Это было в мое отсутствие, — следя за нарастающим на конце сигары пеплом, заметил Клеменс. — Я бы отговорил вас от такого расточительства,

— И были бы правы, сто раз правы! — вскричал Тиссен и снова глотнул сельтерской. — Чем отплатил мне Геринг? — Он поперхнулся водой, а оттого разозлился еще больше. — Его банда, нахватав заводов, рудников и черт знает чего еще, прибирая к рукам все, что плохо лежит, эта шайка мошенников, можете представить, Клеменс, вздумала тягаться со мной. Пользуясь тем, что он у власти, Геринг гадит мне где попало и как может. Сбивает цены на сталь, рвет из моих рук военные заказы, и черт его побери, если не собирается свернуть мне шею.

— Но, Фриц, — осторожно вмешался Клеменс. — Ведь вы сами вели под уздцы белого коня фюрера. Вы сами приготовили для него трон правителя. А господин Геринг — второе лицо в Германии. Он не был бы вторым, не будь первого…

— Ох, не говорите! — отмахнулся Тиссен. Фюреру я еще верю, но его клика…

— Моральные качества его, как вы сказали, клики давно известны вам, мой друг. Тем не менее вы поддерживали ее с самого начала и поддерживаете сейчас, если не ошибаюсь, — мягко проговорил Клеменс. — Впрочем, право, стоит ли расстраиваться? Особенно в ваши годы. Геринг не оставит вас голым, уверяю вас.

Тиссен хмыкнул.

— Я думаю.

— Пожалуй, самое печальное в вашем рассказе… — Клеменс подумал, подыскивая нужные слова. — Не слишком ли рано начались ссоры среди них?

— Рано?! — подхватил Фриц. — У них склоки не прекращались. Вся их история — сплошные драки, измены, предательства, убийства.

— Но сам фюрер… Вы много раз, мой друг, так хвалили его?

— Фюрер? Что ж… О нем можно сказать так: когда покупаешь самую отличную лошадь, ты знаешь, что кое-какие изъяны у нее все-таки есть.

— В хорошенькую компанию вы попали! — весело рассмеялся Клеменс. — Национал-социализм, который, я опираюсь на ваши слова, начал разлагаться, едва родившись, и вы — здоровая и процветающая основа экономики. Странно! Разумеется, вы преувеличиваете, но и того, что вы сказали, достаточно для очень серьезного вопроса: как вы могли пойти на поддержку, опять-таки ссылаюсь на ваши слова, изменников и убийц?

— Ну, знаете ли, если бы у католиков не было Папы, они должны были выдумать его. А вот насчет нашей поддержки… Послушайте, вычитаете подпольную прессу?

— Какую? — удивился Клеменс.

— Я о прессе наших коммунистов.

— Позвольте, но она запрещена.

— Разве правительственные запреты не оборачиваются иной раз против самого правительства? Сколько угодно случаев, Клеменс. Так вот, я собираю и коллекционирую нелегальщину всех стран. Запрещенные романы, стихи, песни, газеты, листовки. Кто-то собирает марки или спичечные коробки, я — нелегальщину. Это моя слабость, если вам угодно.

— По крайней мере оригинальная, — вставил Клеменс .

— Да, оригинальная! — выдохнул, все еще гневаясь, Тиссен.