Вихрь - Йожеф Дарваш

— Каким ветром тебя занесло сюда? — добродушным тоном спросил он.

— Да так…

— Как это так? — перебил он меня. — Если скажешь, зачем пожаловал, тогда ясно станет, а твое «так» ничего не объясняет. Не финти тут передо мной, а говори начистоту.

Что я мог сказать ему на это?

— Я хотел поговорить с товарищем Хорегом.

— Сегодня он очень занят. — Кадровик замотал худой, длинной шеей. — То одно совещание, то другое — и так весь день. Хотя и завтра будет то же самое.

— Я не хотел вам мешать.

— Когда ты мне мешал? Моя дверь всегда была перед тобой открыта. В любое время. Или ты не знаешь?

— Да, так оно всегда и было, — ответил я. — Вот я и пришел прямо к тебе.

— Сегодня ничего не получится, старина, хотя мне очень бы хотелось потолковать с тобой. Давно пора! — И он полушутливо погрозил мне, но я чувствовал, что это нужно воспринимать вполне серьезно.

— Тогда я зайду на следующей неделе.

— Очень хорошо, заходи. — Он взял в руки календарь со стола и начал его листать. — Заходи, только перед этим позвони, чтобы я оказался на месте.

Через неделю я позвонил ему, но его не было. Я подождал два дня, а в среду утром снова позвонил. Телефонистка с коммутатора ответила мне, что соединяет меня, но к телефону никто не подошел. На следующей неделе было то же самое. Не нужно было много ума, чтобы догадаться, что я для них стал конченым человеком.

Тебе стало жаль себя, да, Элек Варью? Ты пожалел о том, что уже не ребенок и не сможешь спрятаться от угрозы за шкаф или под диван. В то время ты еще не пил, в корчме был редким гостем, да и то тогда, когда тебя затягивали товарищи или сотрудники по работе. Пить ты не любил. Единственным твоим другом был Петер, к которому ты бегал, когда у тебя что-нибудь не клеилось. Тогда ты рассказывал ему о своих бедах и выслушивал его мнение, хотя, по правде говоря, оно тебя не очень интересовало.

Во времена, когда ты был еще студентом, молодежь воспитывали в строгом католическом духе, а я, твой старый товарищ по классу, заменял тебе духовника, перед которым можно было исповедаться. Когда дела у тебя шли хорошо, я не видел тебя по нескольку месяцев. Однако я все же был нужен на случай, когда тебе потребуется кому-то поведать о нагрянувших на тебя бедах и невзгодах.

У меня в памяти остался один наш разговор, который был давным-давно. Было это в начале 1950 года, не то в январе, не то в феврале. Холод стоял страшный. В кондитерской, где мы с тобой сидели, топили неважно и все окна были расписаны морозным узором. Пальто мы не снимали, но и это не помогало: время от времени приходилось дышать на руки и притопывать ногами, чтобы совсем не окоченеть.

Ты жаловался на то, что тебя не назначили директором мельницы, а в обкоме, по твоим словам, обошлись как с бездомной собачонкой. Мне казалось, что ты несколько усложнил ситуацию, но я был согласен с тем, что работать в газете тебе после всего этого не следовало бы.

— Ничего не остается, старина, тебе нужно уходить из газеты, — посоветовал я тебе.

— А чем же мне прикажешь заняться?

— Подыщешь какую-нибудь другую должность.

— Как будто это такое простое дело!

— Я охотно тебе помогу.

— Поможешь, поможешь. Как ты мне можешь помочь? — Ты со злостью посмотрел на меня и, не дав мне договорить, продолжал: — Во-первых, никакого специального образования у меня нет. Техникум, как ты знаешь, и тот не окончил. Во-вторых, куда бы я ни поступал, везде спросят автобиографию, даже если я буду наниматься бухгалтером или статистом, даже тогда, а в биографии я должен буду указать данные о своей жене, о ее происхождении, хотя это и так известно всему городу.

— Тогда уезжай из города.

— Куда бы я ни поехал, везде будет то же. Меня хорошо знают в области, а любой кадровик, будь спокоен, поднимет телефонную трубку и позвонит, куда надо, прежде чем принять меня на работу.

— Тогда уезжай из области.

— Все равно они меня достанут, куда бы я ни уехал.

Мне надоели твои жалобы о том, что ты жертва, и я сказал:

— Ты не совершил преступления, за которое тебя следовало бы наказывать по закону. Никто не имеет права преследовать тебя. Ты всегда был принципиальным: я читал все твои статьи и репортажи; могу сказать честно, тебе нечего бояться, можешь мне поверить.

— Как ты заблуждаешься! А ты ничего не слышал о том, что каждый день бесследно исчезают люди, и никто не знает, куда они пропадают, а? Приедет машина, заберут человека — и след его пропал…

Я согласился, что это так. Незадолго до этого разговора я был в Будапеште у своего брата, и он рассказал мне о нескольких странных таких исчезновениях. Как правило, исчезали люди видные и уважаемые. Все это делалось тайно, и никто ничего толком не мог объяснить. Создать общественное мнение вокруг этого вопроса мы тоже не могли. Мы почему-то даже не предполагали, что если так пойдет и дальше, то завтра очередь может дойти и до нас.

— Тогда чего же ты мне тут сказки рассказываешь! — вырвалось у тебя, видимо давно наболевшее. — Агитацией занимаешься, не подходит тебе эта роль.

— Я тебя не агитирую, я просто высказываю свое мнение. Ты меня спросил — я тебе ответил. Я понимаю твое душевное состояние, однако и оно не дает тебе права оскорблять меня.

Мне всегда не нравилась в тебе трусоватость. Еще когда мы учились с тобой в школе, ты был способен, попав в какую-нибудь неприятную историю, впутать в нее двух-трех товарищей, лишь бы самому выйти сухим из воды.

— Ничего другого я тебе посоветовать не могу. Если ты чувствуешь, что тебе не доверяют, тогда нужно бросить журналистскую работу. Без души, без убежденности эта работа уже не работа. Зачем насиловать себя?

— Тебе легко так говорить…

— Пойди к своему начальству и откровенно скажи: не могу больше добросовестно выполнять возложенную на меня работу, так складываются семейные обстоятельства. Прошу освободить меня от должности и направить на другую работу.

— Ты не знаешь секретаря обкома Хорега.

— За откровенность еще никого не съели.

— Если я с ума сойду, тогда сделаю так, как ты советуешь! — воскликнул ты.

Я, в свою очередь, тоже перешел на тебя в наступление.

— Почему это ты вдруг