За год до победы - Валерий Дмитриевич Поволяев

Пургин недовольно сжал губы в щепоть – с этакой наблюдательностью Коряга как-нибудь обязательно завалится, загудит в преисподнюю. «Ну и ну, – покачал головой Пургин, – тля навозная!»

Поднялся он лишь, когда к нему обратилась пожилая женщина в тяжелых роговых очках с выпуклыми увеличительными стеклами, из-за которых на мир смотрели огромные беззащитные глаза:

– Вы не знаете, где здесь находится «комнатенка-лодочка»?

Вопрос был необычный. По тому, как она была одета, как держалась, как четко выговаривала слова, смешным уголком отклячивая узкую нижнюю губу, Пургин понял: учительница.

– Что за лодочка? – Пургин вопросительно сморщил лоб. – Какая лодочка, да еще комнатенка?

– Значит, не знаете, – сказала учительница. – «Комнатенка-лодочка» – это любимая комната Маяковского, он в этих домах жил. В «комнатенке-лодочке», которую Владимир Владимирович сам так окрестил, – может быть, не очень складно, но это его, Владимира Владимировича, личное, – женщина излишне четко, почти артистично, как диктор на радио, выговорила имя-отчество Маяковского, – он застрелился.

– В «комнатенке-лодочке»? – тупо переспросил Пургин.

– В «комнатенке-лодочке», – подтвердила учительница, – но раз вы не знали «комнатенку-лодочку», то вы, естественно, не знаете, где она и находится. – Учительница напоследок посмотрела на Пургина, как на пустое место, и перевела взгляд в глубину двора – Пургин перестал для нее существовать, ей нужен был знающий человек, не Пургин.

Не хотелось Пургину забираться к Коряге – прошлая «лежка на дне» вспоминалась ему слишком часто, даже во сне снилась, и он протестующе сворачивался калачиком на диване, ловил грудной клеткой собственное сердце, боясь его упустить: надомушничался, насиделся в прошлый раз на всю оставшуюся жизнь, – но к пройденному надо было возвращаться, повторять его. «Науки не тускнеют лишь, когда их повторяют», – недовольно вспомнил он чьи-то слова.

Кто это сказал? Какая-то знаменитость. Пургин пошарил у себя в мозгу, пытаясь вспомнить имя – пусто.

«Ни хрена ты, душа лубэзный, но знаешь, но помнишь, – с досадою укорил он себя на грузинский лад и, стремительно поднявшись со скамейки, вошел в дом. – Ни комнаты, где застрелился великий пролетарский поэт, ни высказываний великих людей – ник-кого, нич-чего…»

А ведь эта баба в увеличительных окулярах готова была поинтересоваться у него, знает ли он, что Маяковский вообще застрелился? Или, может, молодой человек никогда не слышал о Маяковском, а? Пургин сплюнул под ноги и тихонько побрякал кулаком в дверь: вначале два стука, потом один, потом два и снова один…

– Наконец-то! – встретил его укоризненным шепотом Коряга. Он с поры первой «лежки», похоже, продолжал говорить шепотом, и следил даже за собственной тенью, пытаясь предугадать все ее движения, хотя, замечая Моську, Коряга часто не замечал слона, как, например, только что не заметил во дворе Пургина.

– Чего так долго? Где застрял?

– Было дело, – уклончиво ответил Пургин. – Понаблюдал малость, нет ли чего подозрительного.

– Водка чуть не прокисла, – пробурчал Коряга, – плесневеть, по-моему, начала.

Сели за стол. Выпили. Закусили. Пургин обратил внимание, что Коряга внешне стал меняться, он как-то постарел – не возмужал, а постарел: около рта, подле углов, появились мелкие унылые складки – не по одной, а целых три штуки: три штуки с одной стороны, три – с другой, рот стал широким, будто у налима, и видать, Коряга на ширину своего рта уже обратил внимание, чуть что – и он ловко прикусывал его зубами: то с одной стороны хватал, то с другой – Коряга старался зажать себе рот, сделать его поменьше, поскромнее, что ли. Глаза от непутевой жизни у Коряги выцвели, сделались маленькими, мелкими и начали слезиться, как у старика.

– Я тут на работу устроился, очень выгодную…

– Ну! – не поверил Пургин, почувствовал, как внутри у него вспухает колючий мыльный пузырек, начинает сочиться противным холодом: раз Коряга устроился на работу, значит – официально отметился в книге, проверяемой милицией, а раз отметился – то засветился. Если не сегодня, то завтра энкаведешники-гепеушники обязательно нагрянут. – Ты что, – пробормотал он сдавленно, – спятил?

– Да не боись ты, я не по своим документам – по братовым. У него гражданские документы все равно без дела валяются – пользуется-то он своими, со звездочкой, военными.

Вспухший пузырек лопнул, обдал холодными уколами, причинил несколько неприятных минут, и Пургин поспокойнел.

– Очень фартовая работа, – продолжил Коряга, – ночным дежурным на хлебофабрике, через два дня на третий, по двенадцать часов, от восьми до восьми. Зато хлеб в доме всегда свежий и сколько хочешь.

Пургин только сейчас обратил внимание, что стол у Коряги завален хлебом, самым разным – тут было несколько сдоб, присыпанных ореховой крошкой, витые халы, половинка сметано-пышного саратовского каравая, черный, хорошо пропеченный хлеб – целое богатство.

– Ну как? – спросил Коряга довольно.

– Дивизию можно накормить. Зачерствеет!

– Это у вас зачерствеет, – Коряга, похоже, обиделся, – у нас не зачерствеет. Не дадим! – Цепкой ловкой рукой он разлил чекушку по стаканам, не ошибившись ни на грамм, и себе и Пургину ровно, также поровну добавил из другой чекушки. Вздрогнем!

«Надоело дрожать», – подумал Пургин. Выпив, нехотя поковырялся вилкой в картошке, выуживая куски поподжаристее, разжевал, не чувствуя вкуса.

– У тебя, я смотрю, и аппетита нет. Не заболел ли?

– Нет! – Пургин достал из кармана гимнастерки, из-под ордена, служившего охранной грамотой, пачку денег, положил на стол перед Корягой.

– Что это? – округлил тот глаза.

– Не видишь?

– Деньги, – неверяще, словно ребенок, пробормотал Коряга.

– Правильно! Значит, так. Дурацкую работу свою ты бросишь – время еще не подоспело.

– Но…

– Ты что, хочешь, чтобы тебя, голубя вдохновенного, накрыли в собственном гнездышке? Или в этой булочной вместе с деревянным пугачом, которым тебя вооружают на ночь? – Пургин почувствовал, что перегибает – голос у него стал слишком жестким, с отзвоном, и он сбавил обороты, даже чуть отработал назад. – Ты прости меня, Толя, но я о тебе беспокоюсь, не о себе. Действительно, тебе еще чуток надо полежать на дне.

– Но ты же вышел!

– Я тоже лежу на дне. Только в другом месте.

– А деньги откуда?

– От верблюда! – Пургин ордена и наградные книжки показывал Коряге еще в прошлый раз, деньги – нет. «Чтобы не было лишней головной боли», – посчитал он.

– Ну и разговор у нас с тобой! – восхищенно и одновременно удрученно покрутил головой Коряга, слил остатки водки из стакана себе в рот и вздохнул. В глазах его зажглись оживленные огоньки: пачка денег его все же грела, ссориться с Пургиным не хотелось, и он взял пачку в руку, пробуя на тяжесть. – Весу всего ничего!

– Достаточно, чтобы без беды прожить три месяца.

– Деньги – мне? – не поверил Коряга. – Что я должен сделать?

– Налить еще по чуть-чуть.

– За мной это не заржавеет, – обрадованно пробормотал Коряга.

Когда отобедала, Пургин рассказал в чем дело – Коряге предстояло выполнить деликатное поручение – позвонить по телефону в «Комсомолку» Данилевскому и, назвавшись комиссаром госбезопасности