За год до победы - Валерий Дмитриевич Поволяев

глаз, жаловался: – Вся способность моя в зрение ушла. Человека запоминаю мертво, он будто бы приклеивается к мозгу, а вот обычный номер телефона приклеить не могу – не запоминается. И адрес запомнить не могу, и имя-отчество, и кое-чего еще… Вон сосед у меня есть, на одной лестничной площадке живем – он инженер по земляному маслу, по нефти, значит. Когда этот инженер приезжает в Баку, то не требует никаких справочников по вышкам, по запасам нефти и того, какие трубы, на какую вышку надо доставлять иль чего еще, он все знает без бумаг и талмудов, он спиною поворачивается к морю и говорит: «Первая вышка справа – номер такой-то, бурит горизонт, бишь, пласт иль что у них там есть, такой-то, сейчас находится на глубине этакой-то, – называет, значит, глубину, предположительные запасы нефти, мощность двигателей, запас кабелей на удлинение от берега и так далее – выдает, в общем, всю вышку целиком, с потрохами, потом идет дальше: следующая вышка номер сякой-то, бур сидит на глубине два с половиной километра, нефти там столько-то, газа столько-то, вазелина столько-то, коньяку столько, движки такие-то, длина кабелей сякая-то, платформа поднимается над уровнем воды на столько-то четвертей и те де, и те пе…» Смотрю я на этого инженера – душа радуется – специалист!

Старичок произносил часть слов на свой лад: «энтот», «спецьялист», «вишка», вместо «вышка», «бурь» вместо «бура», сказывался не то местечковый, не то зарядский – из Зарядья – акцент, походил старичок на подшибленного темного голубя с азартными, влажно поблескивающими глазами выпивохи и продувного игрока в карты, когда говорил, ходил кругами, обвораживая собеседника, заглядывал ему в лицо, квохтал, рассыпал подле себя нервный хриплый хохоток и перхоть.

– Но этот вумный инженер, – старичок так и произнес это слово – «вумный», поднял указательный палец, – не знает ни одного стихотворения – в жизни не мог запомнить и в гимназии схватил немало двоек – никак стихотворения не укладывались у него в голове, выскальзывали в дырки… Значит, человек этот имеет особый склад ума – технический, так сказать, совсем далекий от всего другого. Так и я. Я имею особый склад ума, памяти, запоминаю то, чего не помнят другие, вот тут эта запоминалка находится, – старичок сдвигал шляпу на нос и стучал себя по затылку костяшками пальцев, – вот тута. Один раз как увижу человека, так засвечу его на все оставшиеся времена – можно не фотографировать и отпечаточки пальцев не снимать, – нич-чего этого не понадобится, все находится тута, – он снова стучал себя по затылку, – тута!

Так попал ему на глаза и Пургин.

Повертев воскресную «Комсомолку» в руках – эту газету старичок выписывал с двадцать пятого года, поскольку молодежь любил, считал ее своим будущим, досадливо кряхтел, если ему в ней что-то не нравилось, но считал, что без молодежи никакие великие дела не сдвинуть, – старичок крякнул и приставил к носу палец:

– Этого человека я где-то видел!

Он уже не сомневался, что изображенный в газете Пургин – его клиент. Ну если не его личный, то клиент его ведомства. А старичок подрабатывал во всех ведомствах, где ему платили, – в МУРе, в «домике на горке», пробовал даже прибиться к армии, к их рабоче-крестьянскому и прочему сыску, но старичка турнули прямо от бюро пропусков, и стать своим в армии он уже больше не пытался, подрабатывал он и на частных заданиях – то дамочку, жену богатого профессора-юриста выслеживал, то за любовницей начальника Главриса присматривал, то за шофером одного писателя – работы ему, в общем, хватало.

– Это наш гражданин, – прокряхтел старичок и нехотя поднялся с дивана. День был жаркий, как на юге в лучшие летние времена – от солнца некуда было спрятаться и людям хотелось бегать по улице голяком – припекало здорово, но старичку жар костей не ломил. Он натянул на себя темные, припахивающие старческим недержанием брюки, рубашку с потертыми, но чистыми манжетами и серебряными запонками, заранее вдетыми в прорези – сухонькая птичья лапка старичка свободно, без всяких зацепов и препятствий проскочила в манжет, повязал галстук, пришпилил его к рубашке знакомой Пургину заколкой.

Он собирался неторопливо, покхекивая в кулачок, рассеивая вокруг себя перхоть и слабые, не способные держаться на голове волосы, повторяя одну и ту же череду отработанных движений, в которых не было ни одного лишнего жеста – только то, что было заработано годами: старичок повторял сам себя.

На улицу он вышел одетый чуть ли не по-зимнему – в плотном костюме, в теплой вытертой шляпе, с толстой шишковатой тростью производства кубачинских мастеров – старичок любил «изящные» вещи, такие, как эта лаковая, с металлическим орнаментом трость, без трости, кстати, ему было уже трудно ходить и роль топтуна он выполнять не смог бы, – ткнул палкой в мягкий от жары асфальт, крякнул довольно и неторопливо зашаркал подошвами по тротуару.

Хоть и воскресный был день, и провести его можно было, не вставая с дивана, но долг оказался выше дивана – старичок решил потратить дорогое воскресенье на клиента.

Он шел в МУР, в знаменитую московскую «уголовку», в розыск, где имелась хорошая картотека – старичок сам когда-то принимал участие в ее создании, знал и любил эту картотеку. Пропуск в МУР у него был – сохранили из уважения к прошлым заслугам старичка.

То, что на снимке в «Комсомолке» был изображен Герой Советского Союза, не смущало старичка – этих героев уже столько свалилось в омут, что старичок им и счет потерял – сегодня человек Герой, а завтра – совсем наоборот, и плюнуть в него почитает за честь каждый. А то и камнем швырнуть. И в маршалов можно было плевать, и в наркомов, и в членов Политбюро ВКП(б) – не всех, естественно, а то плюнешь не по адресу и мигом загудишь…

Шел топтун по Москве и любовался городом: хорошо все-таки стало жить! Появились двухэтажные вместительные троллейбусы – при царе в одна тыща тринадцатом году таких не было, – гулкие, пузатые, с большими окнами и толстыми шинами. Когда такой гигант катит по асфальту – гуд небесный стоит: больно уж вместительна громадина! Грузовички, нарядно посвечивая белыми крашеными шинами, снуют туда-сюда, никого не признавая, распугивая голубей и кур, что еще не перевелись в столице нашей Родины, ошарашивая клаксонами прохожих, – хор-рошо! Единственные, кого могучие грузовики признавали – регулировщиков в шишкастых жарких каскетках.

Киоск «боржоми», разрисованный крупными кирпичами-блоками, с бутылкой, в полтора раза выше человеческого роста – общепитовская точка Госгрузторга. Старичок восхищенно захихикал – в Грузии и в два раза больше бутылки могут делать, он как-то был там, на курорте, лечил