Вихрь - Йожеф Дарваш

— Видишь ли, такой человек, как ты, который три года безо всякой вины просидел в тюрьме, на все эти вещи смотрит как-то иначе.

— Иначе?! — Голос мой звучал резко, но я и не хотел другого, более спокойного тона.

— Я так понимаю, поверь… — Элек запнулся, смутился.

Ольга, сузив глаза, наблюдала за поведением мужа, за его мимикой, потом ответила как бы за него:

— Это его и беспокоит. — И она сделала резкий жест в сторону мужа.

— Каждый человек ответствен перед собственной совестью, — заметил я.

Наступила долгая пауза.

Вскоре в сад вернулась сестра Элека. Она шла широко ставя ноги и подпрыгивая. Такая легкомысленная походка не вязалась с ее сильным телом. На ней была красная шерстяная кофта, которую она не застегнула, и полы ее развевались.

— Застегнись! — сказала строго Ольга.

Девушка сделала вид, что не слышала. Она уселась под вишней, немного ближе ко мне, чем прежде.

Я продолжал смотреть на костер и уже от души жалел, что пришел в этот дом. Я думал, что эта встреча будет не такой. Невольно вспомнил одну песню, которую сочинил, сидя в тюрьме. Песню о рассвете, нежном и розовом, о любви, о свободе. Песню об Ольге.

Каким же наивным и глупым я был!

Ольга молча наблюдала за Маргит, а я — за Ольгой. Она сидела положив ногу на ногу.

— Самое совершенное искусство — скульптура, — заметил я.

— И это говоришь ты? — удивилась Ольга.

— Да.

— А для меня дороже всего музыка.

— Скульптура — это поэзия человеческого тела.

— А музыка — это поэзия души и чувств.

— Мне лично вся древнегреческая музыка, если бы она сохранилась до наших дней, рассказала бы меньше, чем обломок какой-нибудь статуи, чем мраморные ступни Афродиты.

Ольга убрала ноги под шезлонг и засмеялась.

— Может, в дом пойдем? — предложил Элек.

— Нет, нет, — затрясла головой Ольга, не переставая смеяться своим приятным звенящим смехом, в котором я слышал и звуки всех инструментов оркестра, и звон воды, переливавшейся по прибрежным камням.

— Тогда я сейчас накину тебе пальто на плечи. — Элек встал и пошел к перилам террасы, на которых висело Ольгино пальто.

— Не нужно, спасибо, — отказалась Ольга. — Оно мне не нужно.

В тот момент ты ненавидел их, Элек Варью, ненавидел обоих — и жену, и Петера. Правда, твоя ненависть была еще ни на чем не основанной, но уже явной. Ты сел на ступеньки, ты был обеспокоен, хотя на твоем лице и застыла вежливая улыбка. И вдруг тебе в голову пришла мысль о том, что ты никогда никого по-настоящему не любил. Никого.

— Я удивляюсь, старина, — обратился я к Петеру, — что, даже находясь там, ты не изменил коммунистическим идеалам. Мы здесь, на свободе, и то вон сколько дров наломали.

— Ничего удивительного в этом нет, — ответил Петер. — Просто я верил, не потерял веру в эти идеалы.

— Верить, сидя за решеткой?

— Не я первый, таких и до меня много было.

— Но это давно. Это совсем другое дело.

— Я тоже в какой-то степени ответствен за все, что произошло у нас в стране.

— Ты? — удивилась Ольга.

— Да, я, — сказал он, глядя прямо перед собой в темноту.

Я покачал головой и сказал:

— Для меня тут много непонятного. За что же тебя судили? Когда я в то время спросил о тебе, мне никто ничего не сказал.

— За оказание помощи преступнику, как мне объявили, за соучастие…

— За оказание помощи? Кому же ты помог? Участникам своего хора, своим слушателям по консерватории, мне?

— Своему старшему брату.

— Тому, который был полковником?

— Не полковником, а только майором.

— Но ты же, Петер, — вмешалась в разговор Ольга, — никогда не был военным. Ты всегда был педагогом, и только.

Петер ладонью потер лоб. Видно, ему не легко было отвечать на все эти расспросы.

— За два месяца до своего ареста брат приехал из Пешта ко мне.

— Он что, хотел бежать за границу? — спросил я.

— Он об этом и не помышлял.

— Тогда зачем же он приехал к тебе?

— Просто что-то чувствовал, о чем-то смутно догадывался. Я думаю, он просто хотел выиграть время. — Петер посмотрел на меня и продолжал: — Нелегко жить на свете, чувствуя, что тебя вот-вот арестуют.

— И ты не смог его спрятать?

— Через два дня за ним пришли, и арестовали нас обоих. В квартире такой обыск учинили, что книги и те все перелистали.

— И дали три года? — с ужасом спросила Ольга.

— Дали мне пятнадцать лет, ровно пятнадцать, но… Но за это время история не стояла на месте, к моему счастью. Вот и я отделался тридцатью пятью месяцами.

— А брат? — спросил я.

— Он оттуда не вернулся.

Костер медленно догорал, сгоревшие ветки падали друг на друга, лишь кое-где еще виднелись небольшие огоньки пламени.

Все сидели молча и смотрели на догорающий костер.

Я встал, взял в руки бутылку с вином и сказал:

— Давайте лучше выпьем! — И хотел наполнить бокал Петера вином, но он накрыл его ладонью:

— С меня достаточно.

— Ну хоть немного.

— Нет-нет.

— Ну не ломайся. — Я пытался настоять на своем.

Он оттолкнул мою руку так неожиданно и резко, что я чуть было не выронил бутылку.

— Спасибо за гостеприимство, я пошел. — Петер встал, посмотрел на часы. — Еще успею на вечерний пассажирский.

Ольга вскочила с шезлонга.

— Петер! — Лицо ее дрожало. — Ты же обещал остаться у нас… — Она решительно подошла к нему.

Я не верил своим глазам и ушам.

— Я пойду постелю постель, — выскочила из-за вишни Маргит и побежала по лестнице в дом.

— Хорошо, — сказала Ольга.

— Ты очень добра, — заговорил Петер, — но я не смогу принять вашего предложения. Мне нужно идти. Обязательно нужно.

И он начал прощаться.

— Очень сожалею, старина, очень, — заговорил я, взяв себя в руки. — Завтра я довез бы тебя на машине. Жаль, что ты не увидишь здесь восхода солнца, а это так красиво!

— Жаль, конечно, но не могу.

— Рассвет над Дунаем. Восхитительная картина! Особенно красив восход осенью, когда кругом такие желто-красные краски.

Я разбрасывал горячие угли, и они трещали у меня под ногами.

Стало совсем темно.

Все молчали, лишь из дома доносился голос Маргит, которая что-то напевала.

У калитки мы еще раз попрощались.

— Надеюсь, старина, мы скоро увидимся! — крикнул я вслед уходящему Петеру.

Ольга махала ему рукой, но он даже не обернулся.

Мы с женой стояли у калитки, и ни у нее, ни у меня не было ни малейшего желания идти в дом.

Я положил руку на шею жены, потрогал ее мягкий подбородок. Сначала она вздрогнула, хотела было