Командир Марсо - Жан Лаффит

— Вы не вернетесь в армию?

— Нет, теперь я больше там не нужен. Правда, я буду еще заниматься своим госпиталем, раз там есть больные. У меня их двенадцать человек, не говоря уже о Марсо. Но скоро и там дело наладится.

Пока все заняты беседой, Поль Пейроль нагибается к Соланж, угощает ее и что-то нашептывает…

Брат его откупоривает бутылку и, осторожно наклоняя ее, разливает вино в бокалы. Бутылки оказывается мало, и он открывает вторую.

— Не знаю, за что бы нам еще выпить?

— Я предлагаю тост за коммунистическую ячейку в Палиссаке, — говорит Роз.

— А я за майора Марсо, — откликается Беро. — Вот кто мог бы организовать вашу ячейку!

Все чокаются.

— Черт возьми! До чего же вкусно! — восклицает, прищелкивая языком, доктор Серве. — Не хуже бонского.

— Двадцать девятого года, — с гордостью заявляет булочник.

— Если уж заговорили о ячейке, — продолжает Беро, — то в самом деле, надо бы кому-нибудь заняться этим.

— Это не так-то легко, — замечает Пейроль. — Вот хотя бы я… Булочная отнимает у меня массу времени; разве я смогу приняться за такое дело?

— Мне кажется, — говорит Роз, — что вы немало потрудились для движения Сопротивления.

— Ну, это совсем не то.

— Так всегда говорят. Самое главное — сделать первый шаг. Но мы еще вернемся к этому разговору. Скажите, пожалуйста, мадам Пейроль, вам понравился митинг?

— Больше всего мне понравилось ваше выступление. Вы одна только и вспомнили о женщинах.

— Нет, я имею в виду не себя, а вообще весь митинг.

— Все было хорошо.

Старый Пикмаль, до этого не подававший голоса, отрывается от тарелки.

— А вот хотите вы знать, что я думаю? Нужно, чтобы выступало побольше новых людей, даже если они не так-то уж хорошо говорят, и поменьше старых. Я и сам старею, но мне очень хочется, чтобы дела у нас хоть немного изменились.

— Они и изменятся, — говорит Беро, — а иначе такой произойдет взрыв, что только держись!

Пейроль откупоривает одну бутылку за другой, а гости начинают вспоминать различные боевые эпизоды. По этой части Беро неистощим.

— Ты помнишь историю с Людвигом? Как он тащил ящик с гранатами? А этот случай с табаком?

Жозеф Пейроль рассказывает историю со всеми подробностями, и все покатываются со смеху.

Затем снова говорят о товарищах, об общих знакомых, вспоминают ночные дежурства в лесу у костра. Разговоры за столом постепенно сменяются песнями.

В конце вечера Поль Пейроль отводит Роз в сторону и спрашивает:

— Скажи, пожалуйста, как по вашим правилам, если двое хотят пожениться и один из них коммунист, а другой — нет, ему нужно вступить в партию?

— Не обязательно, — смеется Роз, — ты что, о себе спрашиваешь?

— Видишь ли…

— Если только из-за этого ты и хочешь вступить в партию, то лучше не спешить.

— Но я уже чувствую себя коммунистом!

Стоящая неподалеку Соланж — может быть, под влиянием вкусного обеда и вина — впервые за долгое время весело смеется…

* * *

Для Беро и Пикмаля ночь пролетела незаметно. Встав из-за стола около часа ночи, они вместе с Полем отправились провожать доктора, у которого предполагали и переночевать. Однако когда они проходили мимо дома Александра, у доктора Серве, находившегося в приподнятом настроении, явилась идея разбудить парикмахера. Александр не заставил себя долго ждать. Полуодетый, он спустился вниз, и все пятеро принялись стряпать «турен», знаменитую чесночную селянку, секрет изготовления которой известен каждому уважающему себя жителю Палиссака. Так прошло еще часа два, и Беро, не имевший ни малейшего желания лечь спать, готов был сразу же пуститься в путь. Но доктор Серве захотел непременно отвести всех к себе домой и предложил выпить на дорогу еще хотя бы по стаканчику старого арманьяка, уцелевшего с довоенного времени… В конце концов только на рассвете Беро и папаша Пикмаль, взявшись под руки, отправились в путь…

Сейчас они уже на берегу Дордони, там, где когда-то крестьянин Кулондр провожал Беро, уходившего в маки, — как раз у той лодочной пристани, где несколько недель тому назад Эмилио и Парижанин ускользнули от преследовавших их дарнановцев.

Стоя неподвижно, два друга, уже совершенно трезвые, мысленно переживают совсем недавние события, навсегда связанные в их памяти с этими местами. Так же стояли они только что возле развалин, которые были некогда домом Лусто.

— Ясно, кто-то указал дом немцам, — прошептал Беро.

Теперь перед ними, на том берегу реки, — почерневшие от огня стены фермы Кулондра. Позади них — огромное поместье Борденавов, где стоит целый и невредимый, совершенно новый дом с красной черепичной крышей и двумя громоотводами. Борденав и его семья позорно бежали в обозе врага, совсем как старый предатель Петэн, обосновавшийся теперь, как передают, где-то вблизи Бельфора. Крестьянские мозолистые руки Беро невольно сжимаются в кулаки. Кто знает, не вернутся ли когда-нибудь все эти люди назад?…

— Подожди меня здесь, — говорит он Пикмалю.

На востоке разгорается заря нового дня. Беро направляется к покинутой владельцами усадьбе. Он знает, что слуг здесь нет, весь скот отсюда угнали и кругом ни души. Минут двадцать спустя Беро возвращается. Выражение лица у него странное.

— Слушай, — обращается он к Пикмалю, — то, что я тебе скажу, должно остаться между нами. Поклянись! Я знаю, что товарищи, особенно Парижанин, не разрешили бы сделать это. У меня в мешке были еще взрывчатка и запал… В общем, сам понимаешь, сейчас все это взлетит на воздух.

— Не годится так, — говорит старик. — Ведь дом… Я уверен, что Марсо не одобрил бы.

— Как ты там хочешь, а дело уже сделано…

Два друга переправляются на лодке через реку и останавливаются на минуту возле дерева, где был расстрелян Кулондр. Тут еще сохранилась надпись, прибитая партизанами: «Здесь Марсель Кулондр погиб за Францию».

Из-за лесистого склона, скрывающего от них замок маркиза Распиньяка, до них доносятся возгласы, смех, даже музыка. Там, в замке, должно быть, царит веселье. Как, впрочем, и везде сейчас. Вчера в Палиссаке говорили о том, что Распиньяк устраивает прием в честь нового префекта и американских офицеров. Празднество, должно быть, до сих пор не кончилось. Пикмаль смотрит на дерево со свежими еще следами пуль, и сердце у него сжимается от боли.

— Да, бедняга старик… Ты идешь, Роже?

Они проходят по роскошным владениям Распиньяка и на минуту задерживаются у ограды парка, прислушиваясь к шуму, доносящемуся из замка.

— Кто там? — раздается чей-то голос. Беро инстинктивно опускает руку в карман.

— Давай без шуток!