Судьба играет в куклы - Наталия Лирон

Я была несказанно рада тому, что моя дочь была зачата и рождена в любви. И что еще одна моя любовь – мой дорогой Вася – теперь со мной.

– Бабуль, – Ксюшка, не привыкшая к алкоголю, осоловела от первой же рюмки, – можно я еще спрошу?

Я мгновенно собралась, внутренне досадуя на нее, – неужели это еще не все?

– Спроси.

– Ведь мы с Вацлавом…

– Погоди, давай еще по полрюмочки, ладно? – не дожидаясь ее ответа, я налила по второй – себе полную, а ей половину.

– Рассказывай, – я взяла оранжевый мандариновый шарик и начала чистить.

– Да это так… – она замялась, – я просто подумала, что на самом деле мы с Вацлавом не совсем близкие родственники. Это он мне сегодня рассказал – потому что у него и у моей мамы отец один, а матери – разные, значит и он мне дядя… наполовину.

– Похоже на то, и что?

– Да так… – ничего, – Ксюшка вертела в руках хрустальную рюмку, разглядывая ее на свет.

– Ты любишь его? – прямо спросила я.

– Что ты! – испугалась она, поставив рюмку на место. – Нет, с чего ты взяла? Я Темку люблю.

– Хм… Артем, конечно, парень хороший, очень хороший…

– И без меня он пропадет, – грустно сказала она, – так что и говорить тут не о чем. Это я просто так спросила.

Глава 26

Ксюша 1982–1983

Я крутилась в кровати, выжидая холодный рассвет. Спать хотелось невероятно, но заснуть я не могла. Все, что я сегодня узнала, – не давало мне покоя. Вацлав-Вацлав, зачем ты приехал? За-чем? Только провожая меня, он сказал, что, оказывается, прилетел на какую-то конференцию и останется аж на десять дней. На десять, господи боже мой, дней!

Глаза эти чернющие… Я вспомнила, как сегодня он стоял под снегом, ловя ладонями приплясывающие снежинки, и они ложились на длинные его пушистые ресницы, делая карие глаза черными, с огоньками теплых искр на дне. И я любовалась им, понимая, что нельзя. Нельзя-нельзя!

Мы ничего не делали, я ничего не делала, мы даже за руки ни разу не взялись, но мне было стыдно перед Темкой. Ужасно стыдно. И хотелось сказать этому новоявленному родственничку, чтобы он катился в свою Польшу ко всем чертям и не лез мне в душу. Минск ему, видите ли, посмотреть вздумалось!

Я злилась. На него, на себя, на бабушку и на Артема… на всех вместе! На родителей, которые заняты своей милой маленькой девочкой и для которых я будто бы перестала быть дочерью.

Под самое утро я все-таки провалилась в тяжелое забытье, в котором мне мерещились спирали ДНК и строгий голос далекой биологички из школы спрашивал наизусть генетическую таблицу наследования групп крови.

Бабушкин громогласный будильник зазвонил первым, и я проснулась с чугунной головой. Зная, что мне тоже нужно просыпаться к первой паре, бабушка громко постучала в дверь и через нее крикнула:

– Ксюшка, подъем!

– Встаю! – резко ответила я, продолжая валяться.

«Хоть бы этот день побыстрее закончился», – я стиснула зубы и резко откинула одеяло.

Но день тянулся серой сквозной ниткой, стежками пришивая секунды к минутам, а минуты к часам. Занудная латынь выматывала последние нервы, сидя на парте возле окна, я смотрела на улицу – вчерашний снег выродился в слякоть.

После занятий Артем встретил меня на остановке.

– Темка! – я ужасно ему обрадовалась и кинулась обниматься так, что он едва устоял. – Как же я рада тебя видеть! Ты… как тут? Откуда?

– Уже почти час торчу, – он широко улыбнулся, – задубел. Анна Федоровна сказала, во сколько примерно ты приедешь.

– Пойдем, – я повеселела, – ты не представляешь, какой же день сегодня был занудный. Просто не-ве-ро-ят-но!

– Да, как ты вчера с дядей своим погуляла? – мы уже почти дошли до дома.

Я почему-то замешкалась, краснея:

– Да вроде нормально, нигде особенно не были, так, по проспекту пошлялись. Мы встретились уже в четыре – а сейчас же темнеет поздно, да и снег вчера шел весь вечер.

– Понятно, – мы стояли перед дверью в подъезд.

Быстро скользнув перед ним, я открыла дверь:

– Заходи.

Подниматься по пяти ступенькам, которые вели к лифту, ему на протезе было сложно.

Зайдя в квартиру, мы наконец обнялись.

– Соскучился ужасно, – он прижал меня к себе.

– И я, – ответно обнимая Тему, я внутренне гаркнула образу Вацлава, возникшему вдруг из сумрака вчерашнего снежного вечера: «Отстань!» – и уткнулась Темке в шею, тут же мельком подумав, что тот, другой, намного выше.

Затрезвонил телефон, мы нехотя расплели объятия, и я подошла к аппарату:

– Але?

– Здравствуй, Ксенья, – в трубке слышался теплый голос Вацлава.

«Чтоб тебе пропасть!» – мысленно ругнулась я, а вслух сказала:

– Да, привет. Как ты поживаешь? – я скосилась на Артема.

Он раздевался и шепотом спросил:

– Это кто?

– Вацлав, – так же шепотом, закрыв трубку, ответила я.

– Кто?!

– Дядя польский… – Теме. И снова в трубку: – Прости, что ты говоришь?

– Я приглашаю вас с бабушкой на ужин двадцать пятого декабря. В Рождество. Двадцать шестого я улетаю и хочу отпраздновать этот день с той семьей, которая здесь. Ты хочешь быть?

– Э-э-э… – я смотрела, как Артем разделся и подошел ближе. Серые редковатые волосы с небольшими залысинами на лбу, серые глаза… Я отвернулась, стараясь сосредоточиться на том, что говорила трубка. – Да-да, хорошо. Обязательно.

– Я хочу с тобой встречаться раньше, если возможно, – Вацлав продолжал говорить. – Может быть, сегодня или завтра?

– Сегодня не получится, – я снова посмотрела на Артема, который поковылял на кухню, – завтра… не знаю, Вацлав. Я не знаю…

– Ты можешь мне звонить в гостиницу, я дам номер. Завтра после двум часа дня я буду свободен. А ты? – он был настойчив.

– Я позвоню после двух и скажу.

– Буду ждать.

– Ладно, – я заторопилась, – мне пора идти, пока, Вацлав.

– Пока.

Трубка зачастила короткими гудками, я положила ее на рычаги и пошла на кухню к Теме.

– Я тут здоровенный кусок масла купил, – он открыл холодильник, – да, и вчера же паек забрал, – вот, – достал палку сырокопченой колбасы и банку шпрот, – было две, я одну матери отнес.

– И правильно сделал, – поддержала я, – и колбасу давай пополам.

Он застеснялся:

– Ну, я ведь в основном у вас питаюсь, так что…

– Ладно тебе, – я решительно достала нож и быстро отмахнула половину палки, – вечером забери домой.

– «Домой» – у меня теперь тут, – он на меня многозначительно посмотрел, – и,