Это было в Праге - Георгий Брянцев

— Постарайся сделать так, чтобы под первым закрытым семафором состав не остановился. Это приказ Лукаша. Понял? Сам постарайся спрыгнуть.

Подпольщик исчез в темноте.

«Что-то затеял Ярослав, а что — догадаться нетрудно, — подумал Гавличек. — Похоже на ту майскую ночь».

Пустить состав под закрытый семафор дело нетрудное. Спрыгнуть, когда паровоз еще не развил большую скорость, тоже несложное дело. В крайнем случае можно немного сбавить ход и спрыгнуть. Но Зденек! Что делать со Зденеком? На этот раз его, пожалуй, не обманешь. Прыгай, не прыгай, а он свое дело сделает.

На следующей станции семафор был открыт, но состав задержали. Пришлось полчаса стоять. А когда дали отправление, на паровоз влезли четыре эсэсовца с автоматами. Двое из них пристроились на нефтяном баке, под дождем, а двое остались в будке, у обоих входов.

Гавличеку это не понравилось. Не понравилось и Сливе. В будке теперь повернуться негде.

Гавличек решился на откровенный разговор со Сливой, но мешали немцы. Он попытался выяснить, понимают ли эсэсовцы по-чешски. Задал им несколько вопросов, они не ответили. Ну, так. Эсэсовцев можно не стесняться.

Паровоз между тем прогрохотал на выходных стрелках и, постепенно развивая скорость, потянул состав в ночную темень.

Гавличек торопливо обдумывал свои действия. Допустим, он уговорит Зденека. А что дальше? Как быть с немцами? Если машинист и помощник захотят выпрыгнуть с паровоза, эсэсовцы откроют стрельбу. Следовательно, выход один: их надо убрать. Немцы покуривают сигареты и о чем-то балабонят по-своему. Это хорошо. Когда человек думает о своем, то дать ему пинка не составляет трудности. Пусть себе летят кувырком.

Но можно ли уговорить Зденека? Разве он пойдет на это? А что делать? Сорвать операцию, которую задумали ребята? Не годится. Только и остается, что попытать счастья и поговорить со Зденеком.

Слива сидел на откидной скамейке у окна и, покачиваясь взад и вперед, смотрел в ночную темноту.

Гавличек, отойдя от арматуры, приблизился к Сливе, сладко потянулся и как бы между прочим, чтобы не вызвать подозрения у немцев, сказал:

— Зденек! Если семафор будет закрыт, режь без остановки.

Слива резко повернул голову.

— Ты что, опять с ума спятил?

— Слушай меня, — продолжал Гавличек. — И не шуми, а то они догадаются. Паровоз пусть себе идет, а мы сначала столкнем этих господ, а потом и сами спрыгнем.

Лицо Сливы стало белее мела.

— Так надо. Пойми. Хоть раз в жизни пойми, — продолжил Гавличек. — Иначе я пойду на это один.

Слива попал в затруднительное положение.

— Я говорю по-немецки, — прохрипел он. — И ничего у тебя не выйдет, авантюрист. Я все им выложу. Ты что задумал? Так соскучился по тюрьме, что опять тянет? Или надеешься второй раз выйти из беды сухим?

Немцы уже подозрительно поглядывали на машиниста и его помощника, разговор которых был слишком жарок.

Гавличек попытался охладить их настороженность. Отойдя на свое место, он высунулся в оконце. Встречный ветер окатил его дождем. Гавличек смотрел не по ходу поезда, а прямо перед собой, но ничего не мог разглядеть — ни размокшей земли, ни неба, изливающего потоки воды.

Ударяясь щекой о железную кромку оконца, Гавличек мучительно искал выхода. Он одни — их трое, да там, на баке, еще двое. Силы неравны. Что же придумать? Этот прохвост Слива…

И вдруг паровозный гудок захлебнулся в продолжительном вопле.

Гавличек вздрогнул, глянул вперед и отчетливо различил в темноте светящийся глазок семафора. Путь закрыт. А дальше разъезд, колея разветвляется на две. Это Гавличек знал точно. И, конечно, обе колеи заняты составами.

Слива уже вертел реверс в левую сторону.

«Ну, будь что будет!» — решил Карел. В эту драматическую минуту ему опять вспомнился Рудольф Ветишка. И, вспомнив его, он задал себе вопрос: «Что бы стал делать на его месте Ветишка?»

Гавличек приблизился к Сливе. Злорадно кривясь, тот вертел реверс. Поезд уже сбавлял скорость.

— Зденек! Я тебя просил… Человек ты или пень?

Злорадное выражение на лице Сливы сменилось испугом. Он вдруг закричал:

— Отойди к дьяволу! Отойди, а не то я крикну этим молодцам!

Эсэсовцы переполошились. Не понимая, в чем дело, они переглядывались и хватались за свои автоматы.

— Зденек! — прокричал Карел; он знал, что остались считанные секунды. — Уйди, Зденек, а то плохо будет!

— Прочь! Прочь! — закричал Слива, хватаясь обеими руками за реверс.

Было бы неверно сказать, что Гавличек не дорожил своей жизнью. Он любил жизнь. Всегда любил. И если сейчас действовал как человек, ни в грош не ставящий свою жизнь, то уж в этом виновата была та безвыходная обстановка, в которой он оказался.

Убедившись, что Зденека не уговорить, Гавличек с силой ударил его по рукам ниже локтей и оторвал его цепкие пальцы от реверса. В следующее мгновение он перевел реверс в правое положение.

Слива бросился на помощника, пытаясь схватить его за горло. Пот ручьями стекал с его лба и слепил глаза. Кепка свалилась с головы. Гавличек тычком ударил его в грудь.

— Партизан!.. Крушение!.. Тормоз! — крикнул Слива по-немецки и отлетел в угол.

Гавличек хотел ударить его еще раз, чтобы заставить замолчать, а потом бросился к дверям, но его опередили эсэсовцы. Те, что были в будке, скрутили ему руки, а остальные двое торопливо спускались с тендера. Гавличек потянул за собой к выходу обоих. Слива медленно поднимался с полу. Изловчась, Гавличек пнул его ногой.

— Крушение! Берегись! — вопил Слива. Его маленькие глазки, полные ужаса, казались сейчас большими, как блюдца.

Поезд уже грохотал на стрелках.

— Эх ты, собака! — крикнул Карел. — Преда…

Он не успел договорить. Огромной силы удар потряс паровоз, железный грохот прокатился по окрестности.

Локомотив со всего хода врезался в эшелон с немецкими войсками, стоящий на первом пути.

Дождь лил с прежней силой, не прекращаясь ни на минуту…