Цветочный крест - Елена Колядина

— Ну, вот вам притча, — подмигивая и качая головой, рекла Матрена. — Правда, не лжа. Были тому самовидцы, видели сами своими очами. Аз, врать не буду, не видавши, но от верного человека слыхавши, за что купивши, за то и продавши.

Бысть один молодец, Митрошка. Бысть он не то, чтоб дурак, а так — балда… И было у балды две елды. Митрошка, в том дива не узревши, думаючи, что и у всех мужей так же — две жилы подпупные в чреслах. А только прошел между девиц нерастленных и жен-мужатиц слух, что зело силен Митрошка в любовной колотьбе. И то… Вторгнет Митрошка уд срамной в женско ложе, скокотает на жене, сколько одна елда может. А как истицает первая жила становая, Митрошка второй уд в лоно ввергает и опять скокотать принимается. И таким-то двойственным мехирем наш балда самую муженеистовую жену и злострастную девицу ублажает. Собрались раз молодцы-мужи да дьяки-чернецы и пристали к Митрошке: говори, дурачина, как ты с женами колотишься, что самое злонеистовое естество женское ублажаешь? То ли зельем зелейным жен-мужатиц опаиваешь? То ли чары волховые на девиц нерастленных кудесишь? То ли скокотание особое на жене знаешь? То ли соитие твое наговорное? То ли елда у тебя зело вящая, муде свинцовые? Митрошка только плечами пожимает да очесами моргает: ввергаю первый уд жене между лядвий, скокотаю до истицания, а потом второй уд жене ввергаю, и опять колотьба идет. «Какой такой второй уд? — удивились молодцы-мужи да дьяки-чернецы. — Перст, что ли?» Выпучил Митрошка очеса-зеницы, выставил пясть, оглядел перста да и думает: «Нет, не перст! Перстом показывают, а не любы делают». — «Нос, может быть?» — поглумились молодцы-мужи да дьяки-чернецы. Митрошка-балда шутки не уразумел, да и мыслит: «Изреку мужам, де-мол, нос — вторая моя елда, пускай-ка отвяжутся!» «Истинно, нос!» — кивает Митрошка. «Да ведь носом воню злую, смрад да сладковоние нюхают», — удивляются мужики. — «Не верите — не надо, — стоит на своем Митрошка, — а только все жены-мужатицы да девицы нерастленные ко мне бегут, не боясь ни чужеложничества, ни детосаждения». Разошлись молодцы-мужи да дьяки-чернецы, а Митрошка-дурачина идет домой и размышляет: «Видно, второй уд для нюхания вони злой, смрада да сладковония дан!» А се… Пришедши Митрошка домой, а матерь ему и рекши:

— Митрошка, понюхай-ка дежу, не из нее ли злосмрадие по всей избе идет?

Митрошка изверг из портищ срамной уд, да и опустил в дежу.

— Что ты делаешь, дурачина?!

— Нюхаю.

— Да разве срамом нюхают?

— А чем?

— Языком! — поглумилась матерь над Митрошкой.

Дурачина глумы не понял, а себе на ус намотал.

Вот ночью темной стучится к нему мужатая жена от дряхлого мужа, просит зело вящей колотьбы.

Митрошка вверг мужатице злострастной первый уд, принялся скокотать до истяцания, потом второй мехирь вторгнул, опять начал колотьбу, а потом еще и думает: дай-ка понюхаю женску дежу, не из нее ли злосмрадие по всей избе идет? Сунул язык и ну нюхать по лядвиям, по стегнам, по подпушью! Жена-мужатица вяще прежнего довольна:

— Олей! Олей! О! Порадовал Митрошенька ныне колотьбой!

И пошла о Митрошкиной колотьбе слава по всей державе, — все жены-мужатицы да девицы возжелали с ним смеситися. Прослышала об Митрошке княжья дочь, нерастленная девица, Желая. Но наперед решила проверить, правду о Митрошкиной мужеской силе молвят либо лжу лгут? Вот возлегши Желая с Митрошкой на одр. Девица муженеискусная и говорит:

— Покажи-ка, молодец, свою колотьбу!..

Дурачина смекает: «Показывают ведь перстом».

И возвергнул перст в лоно.

— Олей! О! — хвалит Желая. — А понюхай-ка, молодец, сладковоние мое заморское.

«Нюхают-то языком», — опять смекает балда.

И возложил язык в лядвии.

— Олей! О! — вяще прежнего довольна девица, девства не растлившая.

Ну, а после, оба уда срамных Митрошка ввергал нерастленной Желае и скокотал дважды злопохотно, так что лоно девицы неистово ублажил.

Наутро посягнула княжья дочь за дурачину в брак. С тех пор, величают Митрошку — Митрофанушкой да Митрофаном Васильичем, есть он сладкояства, пиит пиво, спит на лебяжьем одре, под голову кладет чижовое взголовье, уд влагает в серебряное влагалище, муде — в сафьяновое. Тут и притча конец!

— Еще, Матрена, еще побай!

— Да не помню более!

— Вспомни, Матренушка, а мы тебе покаместь медового питься подольем.

— Ладно, слушайте. То бысть притча, а это будет притчица!

Бысть в одном княжестве княжья жена. И бысть та жена красотою тела зело лепа: очеса-зеницы светозарные, уста сахарные, перси — яблочки овощные, стегна — белые лебяжьи, подпушье межножное — червонного золота. И бысть у нее старый муж, князь. Дряхлый, не лепый: глава плешивая, кожа жабья, подпупье сивое, уд косой, дух квасной. Бысть в том же граде воевода с женой. Жена его красотой тоже велико лепа была. А воевода — не лепый: власа кудлеватые, брада овчеватая, ноги — кочергой. И оба-два, и князь, и воевода, были блудодеи — хаживали похотствовать к чужим женам супротив их воли. И решили княгиня да воеводиха проучить любодеев. А се… Вернулся одиножды князь-любодей от воеводовой мужатицы в свои палаты. Взошел к княгине в ее терем. Та запросила у него любы. А князь-то дряхл был, не смог жилу становую возвергнуть. Внедрил он тогда княгине в естество женское перст да и обронил в лоне перстень агамантный! Вот сделал старый князь любы, как мог, да и ушел в свои палаты почивать. Княгиня грустит-томится… Внезапу, воевода к ней пробирается!..

— Одари меня, княгиня!.. — просит воевода.

— Нет, — отказывается княгиня. — Со своей женой любосластись!

— Дай мне в последний раз самый твой бесценный агамантный дар! — напорствует воевода.

Согласилась, вздохнувши, княжья мужатица и пустила воеводу на одр. Вверг воевода уд княгине в естество женское, а перстень агамантный на мехирь и нанизался!

Утром хватился князь перстня. Взошел к княгине своей в горницу:

— Не ведаешь ли ты, жена моя, агамантный мой песртень?

— Нет, — солгавши жена.

— Ну, видно, холопы украли, — молвит князь.

А се… Пошел князь по своим важным княжьим делам в приказ. И встречает там воеводу. А у того на пясти перстень агамантный!

Смутился князь: «Ох, видно перстень-то аз у воеводовой жены в горнице обронил! Прознал воевода про мое любодейство! Убьет он меня, князя старого, дряхлого! Придется перстнем агамантным от воеводы откупаться».

Покряхтел князь, покряхтел, да делать нечего — смолчал о перстне-то.

На другую ночь опять воевода похотствует к княгине! Пробрался он в горницу ее.

— Погоди, дорогой воеводушка, — рекши хитрая княгиня. — Сейчас только перстень поищу, и опосля будем любосластиться.

— Какой перстень? — взволновался воевода.