Плавучая опера - Джон Барт

Поверь мне, друг-читатель, ничто не принуждает человека ощущать свою слабость, ибо он свободен, до того свободен, что, глядишь, самому от этой свободы неуютно станет.

Когда я уходил, Джейн все спрашивала:

- Тоди, а ты ничего пока не придумал?

- Боюсь тебе обещать, - сказал я. - В общем, Гаррисон правильно сделает, если будет считать, что у него на три миллиона меньше, так оно и есть - пока, во всяком случае.

- Он это как воспринял-то? - беспокоится она. - Говорил с тобой об этом, когда назад ехали?

- Либо возьмет себя в руки, либо повесится, - предсказал я. - Если первое, для него не так уж будет важно, получит он в конце концов эти деньги или нет, и вот тогда мне действительно захочется, чтобы получил. А если из-за денег руки на себя наложит, так я даже рад буду, что они ему не достались, честно тебе говорю. Терпеть не могу слюнтяев. К тебе это тоже относится. Оба вы просто не готовы миллионерами сделаться. Не заслужили еще.

И ушел. Думаю, свались три миллиона на меня, я бы от тщеславия надулся как индюк. А может, и нет: как наперед угадаешь?

Газеты вскоре перестали писать о тяжбе, ведь апелляционный суд вернется к делу не ранее чем через полгода, хотя, думаю, больше положенного тянуть не станет. А до окончательного решения Лиззи Мэк, вдова, распоряжаться стариковским наследством не может, только может покрывать из него расходы по содержанию поместья, так не велика важность, что права присудили ей.

Все последующие месяцы я довольно-таки основательно изучал людей, заседавших в апелляционном суде, и пришел к выводу, что с самого начала оценил расстановку сил правильно. Вся собранная мной информация подтверждала, что счет окажется 4:3 в пользу Лиззи - в том случае, если нашу апелляцию рассмотрят в предусмотренный законом срок.

А если нет? Вот о чем я размышлял у себя в конторе, разглядывая стену напротив стола, как всегда в таких случаях делаю. Допустим, слушание отложат, какая нам от этого выгода? И как добиться, чтобы отложили? Выгода вот в чем: если дело будет слушаться в срок, мы проигрываем совершенно точно, а если позже, то, не исключено, тоже проигрываем, однако появляется дополнительное время, и, глядишь, что-нибудь подвернется. Наверное, вот так вот приговоренный к казни ликует, когда исполнение приговора отсрочат на день, все надеется, что Господь явится с небес ему на выручку, и, даже сидя на стуле с пристегнутой к спинке шеей, все ждет, где же Его спасающая колесница. Как знать? В ту последнюю секунду агонии - уже и колпак опустили, и стул вниз поехал - он все ждет прикосновенья Божьего, коим будет освобожден, а петлю - раз! и затянули, ломая шейные позвонки и упование с ними вместе. Понятно, у нас всего-навсего спор о наследстве, но механика-то та же самая. К сентябрю республиканцы вдруг да победят, или, допустим, станет нехорошо так уж откровенно симпатизировать фашистам, Гитлер-то вон что выделывает. Или, допустим, в октябре Франко окончательно возьмет верх, и все начнут жалеть несчастных республиканцев, благо угрозы они теперь никакой представлять не будут. В общем, разное может случиться, а мы в результате получим недостающий нам голос. Да, в ноябре ведь частичные выборы, поди угадай, как там между партиями все сложится, что если Джон Форрестер, этот реакционер, который демократ, сочтет разумным примкнуть к тем, кто полиберальнее. Или вот что…

Я улыбнулся, скинул со стола ноги и решил заняться своими папками. Так, поглядим, сколько там каждый пробыл в должности, сколько кому осталось.

- Ага, - хмыкнул я, - стало быть, Фредди Барнс, тебе, греховоднику старому, ныне переизбираться, вот какое дело.

Само по себе это обстоятельство мало что меняло, так как популярность Рузвельта достигла своего пика, да и к самому Барнсу у нас в Мэриленде относятся хорошо, переизберут без всяких сложностей. А с другими демократами? - этому Форрестеру еще два года осталось, Хедэвею - четыре, Стедману - целых шесть. Посмотрим, как с республиканцами? - два года у Эбрамса, шесть у Стивенса, у Мура…

- Так-так! - усмехаюсь. - Ах, Ролло, скотина ты этакая, значит, опять перед избирателями соловьем разливаться!

По моей просьбе весь день миссис Лейк обзванивала разных балтиморцев - видных и не слишком, с принципами и сговорчивых, славных моих знакомых и тех, с которыми у меня дела бывали. К вечеру я был одним из немногих - из семи, думаю, - кому совершенно точно было известно, без всяких там выкладок, просто, что судья Ролло Мур, хоть его и поддерживают мэрилендские республиканцы, переизбран не будет, чуть-чуть, но непременно уступит Джозефу Сингеру, а тот, продли небо его дни, абсолютно неисправимый либерал, хотя, признаться, с мозгами немножко набекрень, - ну, в общем, тот же Гаррисон, прямо копия.

Господи, да ведь мы наверняка выиграем, только бы отсрочить слушания до ноября! Верней, до января 1938-го, новых членов суда надо ведь еще к присяге приводить. То есть почти целый год надо протянуть. Как всегда, не горячась, но тщательно я продумал все возможные отходные маневры, но из тех немногих, которые можно предпринять, ни один меня не удовлетворил. Надо было изобрести что-то совсем неожиданное, за какую-нибудь мелочь зацепиться, но чтобы все запуталось и появилась возможность на эту педаль давить сколько потребуется. Никакой прямолинейности: все следует очень тонко рассчитать, так что мимоходом не отделаешься, пусть даже профессионалам и будут понятны мои мотивы, а не то я рискую потерять расположение и с ним, возможно, голоса людей вроде судьи Хедэвея, который в своих решениях нередко исходит из того, насколько изящно и логично построен иск, не обращая внимания на более прозаические вещи, скажем на политические взгляды заявителя.

И надо же, ничего не подворачивалось, проходил месяц за месяцем, уже весна на исходе, значит, скоро август, и нам крышка. Гаррисон потел, сопел, но пока помалкивал. Джейн втихомолку плакала, случалось, не приходила ко мне в номер, когда я ее ждал, но тоже молчала. Они крепились там, мужались, не знаю, может, просто оба прониклись собачьей верой в мое всемогущество, с них станется при такой-то неискушенности. Во всяком случае, никаких разговоров про суд у нас не заходило, только не раз я замечал за ужином или еще когда - уставятся на меня и смотрят так пристально, не оторвутся. Частенько это бывало, они даже не соображали, что я тоже все вижу.

Ну а я разглядывал свою стену в кабинете. Отличная это стена, прямо напротив стола, - на ней ни полочки, ни картинки, чтобы глаз не отвлекался, просто уставлюсь на нее и смотрю. Так вот ее и разглядывал весь февраль, потом март, апрель, май, первую неделю июня, и хоть бы какая мыслишка на ней проступила, хоть самая непритязательная.

Но вот 17 июня - жарко было, ужас какой-то, - миссис Лейк, которая вообще-то истинный образец благовоспитанности, входит ко мне вся вспотевшая, ставит на стол бумажный стаканчик, где кофе со льдом, я благодарю, она, поворачивая назад, роняет носовой платок, наклоняется за ним и - фу, как неблаговоспитанно! - испускает ветры, да со всей силы, стаканчик чуть не опрокинулся.

- Ой, извините! - еле шепчет, задыхаясь от стыда, вся вспыхнула и чуть не бегом прочь кинулась. А воздух влажный, душный, и аромат все держится, когда дамы уж и след простыл. Держится - и все тут, плывет, расползается, с дымом сигары моей вступил в мезальянс, во взмокшие ноздри так и шибает, непристойно пластается у меня по столу, по бумагам да папкам струится. Прямо спасения от него никакого, - впрочем, я уж к той поре давно примирился с природой собратьев своих биологических. И не подумал даже из кабинета выйти, вообще не шевельнулся. Сижу себе в парах этих, стену-прорицательницу разглядываю, и вот на сей раз не попусту.