Дурак - Кристофер Мур

— Погляди-ка, — произнес рыцарь поплотнее и показал на девушку. Голос его словно бы прозвучал прямо у меня в голове. — Какая хорошенькая малютка.

— Бери, — отозвался второй. Голос я узнал тут же — и передо мной тут же возникло лицо того, чей он. Лир — моложе, крепче, не такой седой, но все равно типичнейший Лир. Нос крючком, хрустально-голубые глаза. Как есть он.

— Не, — ответил рыцарь помоложе. — Нам до вечера в Йорк надо успеть. Нет времени искать корчму.

— Поди сюда, девочка, — позвал Лир.

Девушка выбралась по откосу на дорогу. Глаз от земли она не отрывала.

— Ближе! — рявкнул Лир. Девушка поспешно перешла речку по мосту и остановилась в нескольких шагах от всадников.

— Ты знаешь, кто я, девочка?

— Благородный господин, господин.

— Благородный господин? Я твой король, девочка. Я Лир.

Девушка упала на колени и перестала дышать.

— А это Кан, герцог Йоркский, принц Уэльский, сын короля Бладуда, брат короля Лира — и он сейчас тебя возьмет.

— Не надо, Лир, — сказал его брат. — Это безумие.

Девушка уже вся дрожала.

— Ты — брат короля и брать можешь кого хочешь и когда хочешь, — наставительно произнес Лир и слез с коня. — Встань, девочка.

Девушка подчинилась, но неловко, будто ждала удара. Лир взял ее за подбородок и приподнял голову.

— Ты хорошенькая. Она хорошенькая, Кан, и она моя. Я дарю ее тебе.

Глаза королевского брата расширились, в них промелькнул голод, но Кан сказал:

— Нет, у нас нет времени…

— Взять! — рявкнул Лир. — Ты возьмешь ее сейчас же!

Король схватился обеими руками за девушкино платье и разорвал его, обнажив грудь. Она попыталась прикрыться, но он грубо отвел ей руки. А потом держал и отрывисто командовал, пока брат насиловал девушку на широком парапете каменного моста. Закончив и отвалившись, Кан переводил дыхание меж ее раздвинутых ног, но Лир плечом оттолкнул его, поднял девушку за талию и швырнул с моста в реку.

— Оправься! — рявкнул он брату, после чего потрепал его по плечу. — Ну все, ночью она тебе не явится. Все подданные — собственность короля, и я волен их дарить кому угодно, Кан. Можешь брать себе любую женщину, кроме одной.

Они сели на коней, отряд двинулся дальше. Лир даже не глянул, выплывет ли она.

Я не мог шевельнуться, не мог даже крикнуть. Пока они насильничали, меня как будто привязало к дереву. Теперь же я смотрел, как девушка выползает из реки. Одежда висела на ней лохмотьями. Она свернулась калачиком на берегу, плечи ее тряслись от рыданий.

Внезапно с дерева меня сдуло, точно перышко случайным ветерком, и я опустился на крышу двухэтажного деревенского дома. Базарный день. Везде полно народу, все ходят от телеги к телеге, от стола к столу, торгуются, выбирают мясо и овощи, инвентарь и утварь.

По улице, спотыкаясь, шла девушка — та хорошенькая малютка, лет шестнадцати-семнадцати. Только теперь у нее на руках был сверток с младенцем. Она останавливалась у каждого продавца на рынке и показывала им дитя, а в ответ получала грубый хохот и шла дальше.

— Он принц, — говорила она. — Его папа был принц.

— Уходи, девочка. Ты полоумная. Неудивительно, что тебя никто не хочет, поблядушка.

— Но он же правда принц.

— А похож на утопшего щенка, девица. Тебе свезет, ежели он дотянет до конца недели.

И так от одного края деревни до другого — над ней все насмехались и гнали дальше. А одна женщина — должно быть, мать девушки — отвернулась и от стыда спрятала лицо в ладонях.

Я плыл поверху над деревенькой, над мостом, на котором девушку изнасиловали, — к кучке каменных строений вокруг величественного шпиля. Церковь. Девушка добралась до широких двойных дверей и положила младенца на ступени. Двери я узнал — я видел их тысячу раз. То был вход в женский монастырь Песьих Мусек. Девушка тут же убежала, а я остался смотреть. Через несколько минут дверь приотворилась, широкоплечая монахиня выглянула и подобрала вопящего кроху. Мать Базиль нашла своего питомца.

Вдруг я снова оказался на берегу реки. Девушка, та хорошенькая малютка, залезла на парапет моста, перекрестилась и прыгнула. Но не выплыла. Зеленая вода сомкнулась над нею.

Моя мама.

Когда я пришел в себя, ведьмы сгрудились вокруг, словно я был роскошный пирог только что из печи, а они за такой пирог легли бы под любого.

— Так ты, значит, ублюдок, — сказала Петрушка.

— И сирота, — добавила Шалфея.

— Оба сразу, — подытожила Розмари.

— Вот те на, а? — осведомилась Петрушка.

— Лир, выходит, не вполне тот старый закомура, как ты считал, а?

— Выблядок королевских кровей ты, однако.

Меня чуть не стошнило в ответ на совокупное ведьмовское дыханье. Я сел.

— Расступитесь, отвратительные старые кадавры!

— Ну, говоря строго, кадавр у нас — только Розмари, — уточнила дылда Петрушка.

— Вы меня опоили и насовали мне в голову кошмарных видений.

— Вестимо, опоили. Но ты сам смотрел в окошко в прошлое. Никаких видений — только то, что было на самом деле.

— И с мамулечкой своей дорогой повидался, правда? — молвила Розмари. — Какой ты молодчинка.

— Мне пришлось смотреть, как ее насилуют и доводят до самоубийства, спятившая ты карга!

— Тебе надо было все это узнать, Карманчик, перед тем как двигать в Дувр.

— В Дувр? Ни в какой Дувр я не двигаю. Лира я и видеть не желаю.

Но еще не договорив, я ощутил, как страх пополз по моему позвоночнику, будто острие копья. Без Лира я уже не шут. У меня не будет цели. Не будет дома. Но после всего, что он сделал, придется перебиваться как-то иначе. Я могу давать Харчка напрокат — он будет пахать и кидать тюки шерсти и скирды сена. Как-нибудь обойдемся.

— А может, он хочет в Дувр.

Я посмотрел на Харчка — мне казалось, что он дремлет у очага, но мой подручный сидел и пялился на меня во все глаза. Как будто его напугали и он разучился говорить.

— Вы же не то же самое ему дали, правда?

— В вино плеснули, — ответила Шалфея.

Я подошел к Самородку и обнял его за плечи — ну, то есть, куда сумел дотянуться.

— Харчок, все хорошо, парнишка. — Я знал, в каком он ужасе, я и сам в нем побывал, а разумения у меня поболе да и мир я повидал. Бедный Харчок же, должно быть, просто окаменел. — Вы что ему показали, злобные грымзы?

— Ему открылось такое же окошко в прошлое, как и тебе.

Здоровенный балбес поднял голову.